В тот день Фумико пришла позже обычного. Она обнаружила Хироми перед кроватью: та с гримасой боли сжимала руками живот, присев на корточки. У ее ног была лужа с примесью крови. Она пыталась дозвониться до Хадзимэ из спальни, но звонок остался без ответа.

Фумико вскрикнула, попыталась позвать караульного, но солдат испарился. Жена бакалейщика тоже набрала номер, оставленный Хадзимэ. На том конце трубки были слышны лишь гудки. Фумико была готова повесить трубку, когда кто-то наконец ответил и истерично проорал указания. По выкрикам из трубки Хироми узнала Нацу. От чрезмерной нервозности старшей медсестры у нее по коже, несмотря на жару, побежали мурашки, и она поняла, что этот августовский день с самого начала и до конца будет полон необычайных потрясений.

Вскоре вбежал Хадзимэ, весь в поту. Его лицо перекосилось, когда он увидел замаранный жидкостью пол. Это не к добру, подумала Хироми и изо всех сил попыталась отогнать эту мысль.

– Помогите ее отнести, – приказал Хадзимэ Фумико.

Вдвоем они подняли ее и отнесли к машине. Схватки становились все сильнее, ее корчило от боли.

Хадзимэ, как ураган, помчался к военной базе, а Фумико, стоя перед виллой, махала рукой на прощание. Распластавшись на сиденье и тяжело дыша, Хироми смотрела, как пот стекает по затылку мужа, впитываясь в гимнастерку. Зрелище в равной степени необычное и тревожное: никогда она не видела, чтобы он так потел.

Машина стремительно пронеслась через деревню Того. Казалось, это место вот-вот погрузится в хаос небытия, под стать толчкам, готовым разорвать тело Хироми на части. Изнуренные женщины сваливали перед домами тюки с одеждой, мешки с рисом и самые разнообразные вещи, а дети с пронзительными криками гонялись друг за другом.

Хироми сразу поняла, что происходит: семьи сотрудников базы эвакуировались. Ее пульс резко подскочил, и волна неистовой радости захлестнула сердце.

Поражение. Наконец-то близилось поражение Японии. А вместе с ней и ее ребенок.

Через несколько минут машина пересекла рвы и ограду и въехала на территорию комплекса. Сверкающие белые здания бросились в глаза Хироми, своим видом напомнив пирамиды из костей. Из мусоросжигательной печи поднимался густой белый дым. Едкий запах пепла пришел на смену зловонию, царившему прежде, а солдаты спешно грузили джутовые мешки в грузовики.

Как же изменилась обстановка с той апрельской ночи, когда она тайком пробралась сюда! Суета солдат говорила о панике и дезорганизации, врачи и медсестры входили и выходили из зданий в беспорядочной суматохе. Глаза одних были широко распахнуты от страха, свирепые лица других носили печать бесстрашия. Со всех сторон раздавались приказы, вдали были слышны пулеметные очереди.

Хадзимэ резко затормозил перед квадратным зданием, где свою смерть встретила Чуньхуа, и отнес Хироми внутрь. Какой-то офицер преградил ему путь, но он с воплем прогнал его.

Хироми охватила тошнота, когда она представила себе всех несчастных, которых пытали в этих застенках, и она ухватилась за мысль о том, что это проклятое место доживает свои последние часы. Затем началась схватка невообразимой силы, сведя на нет все остальные размышления.

Хадзимэ бежал по коридорам здания, словно шальной, с такой скоростью, будто она была не тяжелее перышка. Губы его дрожали, лицо побелело.

По отчаянному взгляду Хадзимэ Хироми поняла, что роды будут еще опаснее, чем она думала. Она целиком сосредоточилась на ребенке, который боролся за свою жизнь, пытаясь выбраться из нее. Ее маленький карп кои.

– Дорогая моя, – прошептал Хадзимэ, – будь умницей.

Она почувствовала, что он кладет ее на операционный стол и снимает с нее одежды. Он завопил, чтобы ему принесли горячей воды и ножницы, затем склонился над Хироми, смахнув со лба пару намокших от пота прядей.

Внутри него прорвало плотину, обида и угрозы последних недель улетучились. Слезы ручьем хлынули по лицу. Он осыпал ее яростными поцелуями.

– Я запрещаю тебе умирать, Хироми.

Страх потерять ее затмил все остальное и возродил его неистовую и безрассудную любовь. Эта любовь не смогла отвратить его от преступлений, но, возможно, ей удастся спасти ее ребенка и ее саму. Не то чтобы Хироми придавала хоть малейшее значение своей жизни как таковой, но мысль о том, что она не сможет быть рядом с малышом, была невыносимее, чем когда-либо.

Позади Хадзимэ появилась зловещая фигура с горячей водой и ножницами, которые он что есть мочи требовал принести. Хироми узнала Нацу. Та пожирала Хадзимэ взглядом, ее глаза сияли надеждой и восхищением.

Она влюблена в Хадзимэ, подумала Хироми, прежде чем провалиться в забытье. Она хочет занять мое место и надеется, что я умру.

Теперь Хироми превратилась в одну сплошную боль, ее сотрясали волны страданий, сколь ужасных, столь и прекрасных, они уносили ее далеко от Хадзимэ, далеко от Нацу, далеко от зверств, свидетелем которых стало это квадратное здание.

Ребенку потребовалось время, чтобы проложить себе путь. Боль больше не накатывала волнами; она стала постоянным спутником. Силы ее таяли, операционный стол был весь в крови, которую она теряла в огромных, слишком больших количествах. Хадзимэ продолжал подбадривать ее и умолять остаться с ним в этом мире, но его голос казался все более далеким, словно непреодолимое течение уносило ее прочь.

Боль достигла нового предела, когда он погрузил внутрь нее руки, чтобы вытащить ребенка. Ощущение разрыва было таким мощным, что она села, закричав с немыслимой силой.

А потом боль утихла, ее затмил льющийся через полуоткрытое окно сияющий свет, столь яркий и ослепительный, как сама богиня Аматэрасу.

Последнее, что услышала Хироми перед тем, как потерять сознание, был плач новорожденного.