После того как я пришла в сознание, полиция долго меня допрашивала. Я рассказала все как было, ничего не утаив о роли отца, пока следователи бесстрастно записывали мои слова.

Затем они сообщили мне, что на напавших на меня донес анонимный источник, вероятно, тот же, который вызвал скорую помощь, и что, как только я достаточно поправлюсь, будет организована очная ставка. Эта новость меня не впечатлила. Мне хватит ума предположить, что членов Sekonkai, вероятно, больше не побеспокоят, учитывая протекцию, которой они пользуются у высших эшелонов власти.

Только перед уходом следователи сообщили сенсационную новость: отец не пережил моего неудавшегося самоубийства. Сказалось повышенное кровяное давление: когда он вернулся в святилище на следующий день после моей казни, надеясь якобы случайно обнаружить мой труп во время ежедневной прогулки, у него случился сердечный приступ.

Известие о смерти отца обрушилось на меня как гром среди ясного неба.

Как только полиция вышла из комнаты, я зарылась головой под подушку и закричала.

Что именно я чувствовала? Могла ли я грустить о потере родителя, человека, который без колебаний обрек на смерть двух детей, свою собственную плоть? Мне было ужасно стыдно признаться в этом, но я ничего не могла с собой поделать. Я не была готова отпустить Хадзимэ в мир иной. Он был слишком силен, слишком харизматичен, чтобы умирать. Я хотела, чтобы он раскаялся, чтобы страдал. Я хотела, чтобы весь мир осудил его за его деяния.

Часть меня желала простить его, часть – верить, что та крошечная крупица добра в нем, та, что сделала возможной пересадку для Амы, открыв имя ее биологической матери, в конце концов одержит верх.

Но я ошибалась, и это осознание привело меня в отчаяние. До самого конца Хадзимэ оставался чудовищем. Не чувство вины сразило его сердечным приступом, а скорее потрясение от осознания того, что я выжила. Что же до проявления человечности по отношению к Аме, за которое я пыталась ухватиться, то именно оно и делало зло таким устрашающим: способность, пусть и ничтожно малая, творить добро.

* * *

Легкий стук в дверь возвращает меня в настоящее. Дежурный полицейский просовывает голову в створку и весело кричит:

– У вас гости!

Я хмурюсь. Чэнь ушел почти двадцать минут назад, а Аматэрасу вернулась в Киото к мужу и сыну. Так что я никого конкретно не жду.

– Дама, – продолжает полицейский. – Она говорит, что знает вас. Уверен, вы тоже ее знаете. – Он делает паузу, а затем театрально объявляет: – Ни за что не угадаете: Ёсико Ватанабэ!

Я потрясенно замираю.

Ёсико Ватанабэ. Имя вызывает ассоциации с плакатами из черно-белых фильмов, красавицами пятидесятых с пухлыми губами и волнистыми волосами. Но карьера знаменитой актрисы на этом не закончилась. Она появлялась на телеэкране до самого недавнего времени: снималась в фильмах и сериалах, старея с изяществом и элегантностью.

Конечно.

Ёсико Ватанабэ – та самая таинственная женщина, которая в тот день была рядом с отцом в святилище. Вот откуда взялось это тревожное чувство дежавю: с самого моего рождения японские медиа пестрели ее образом.

– Пригласите ее, – беззвучно говорю я.

Ёсико Ватанабэ подходит к моей кровати; аромат туберозы и сигарет щекочет ноздри. В шубе и туфлях на шпильках она выглядит словно гламурная двадцатипятилетняя старлетка.

Небрежным жестом она спускает пальто с плеч, приоткрывая шелковое платье с глубоким вырезом. Почему у нее так мало морщин?

В один миг воздух наполняется драмой и электричеством, словно от одного ее присутствия все вокруг становится ярче. Даже цвет хризантем, которые принес мне Чэнь, кажется более насыщенным.

– Рада, что вы выжили, дорогая, – говорит она, устраиваясь у моей кровати. – Вы смелая. Вы как будто не совсем это осознаете, и это мне нравится.

Ее низкий, почти мужской, прокуренный голос еще больше подчеркивает ее харизму. Взгляд пронзителен, как и тогда, в святилище.

– Это вы вызвали скорую помощь? – отвечаю я.

– Верно. Я должна кое-что пояснить на этот счет.

Закуривая сигарету, Ёсико запрокидывает голову, чтобы сладострастно выдохнуть дым. Эта манера, призванная подчеркнуть изгибы ее бюста, наверняка в прошлом вскружила немало голов.

– Вы догадались, что я состою в Sekonkai. Как и многим знаменитостям того времени, мне довелось в качестве зрителя присутствовать на некоторых операциях в Пинфане. Полвека я пытаюсь убедить себя, что во время войны поступала достойно. – Саркастический смешок срывается с ее губ. – Но, конечно, это далеко не так. Ваша вспышка гнева в прессе заставила меня задуматься. В моем возрасте у меня не так много возможностей искупить свою вину, согласитесь. Так что наблюдать, как вы умираете, ничего не предприняв, я не могла.

Она долго молчит с затуманенным взглядом, словно собирается с мыслями.

– Это случилось двадцать шестого ноября тысяча девятьсот сорок четвертого года, – наконец произносит она. – В ту ночь была буря. Эта ночь потом постоянно мучила меня. А ведь все началось очень просто. Я была в доме своего возлюбленного, принца Юйжэня Айсинь Гъоро. Мы занимались любовью, и я смотрела, как он спит.

Имя Юйжэня сразу же вызывает интерес. Из всех членов семейства Айсинь Гъоро его фигура наиболее размыта. Чэнь в конце концов признался, что он был казнен вскоре после ареста «Кэмпэйтай», но больше мне об этом ничего не известно.

– Мне хватало проницательности, чтобы понять, что он меня не любит, – с ухмылкой говорит Ёсико. – Он утолял со мной свои позывы, как мог бы делать между бедер любой другой женщины, и, получив удовольствие, быстро перекатывался на другой конец кровати.

Актриса встает, чтобы открыть окно, стряхивая пепел с сигареты на подоконник.

– Но чувство было сильнее меня, – продолжает она. – Я была одержима Юйжэнем. Я им дышала. Мне хотелось, чтобы он проснулся и возжелал меня снова. Особенно после долгого отсутствия в Харбине, после ужасных недель, когда я думала, что умру от тоски. Я протянула к нему руку, охваченная неудержимым желанием ласкать его лицо, погрузить пальцы в его волосы. Но Юйжэнь мотнул головой – жестокий ответ, заставивший меня замереть, словно даже во сне он приказывал мне не приближаться. Хотя он спал, на его лице не было выражения безмятежности. Напротив, его черты отражали напряженную внутреннюю борьбу. И затем он заговорил. Пара слов на китайском, которые он порывисто пробормотал. Слова, смысл которых должен был остаться для меня неясен, если бы я не произносила их много раз перед камерой, играя китайских сирот, влюбленных в японского офицера: «Я никогда никого не любил, кроме тебя». Это признание, конечно же, было адресовано не мне, – продолжает актриса, затягиваясь сигаретой. – Я была в ярости. Ведь любовные муки должна была вызывать я, Ёсико, а не наоборот. Поэтому я сделала то, что сделала бы любая униженная женщина. Я тихо оделась и вышла из комнаты.

По моей коже бегут мурашки, когда она описывает, как сильно завывал той ночью ледяной ветер во дворе поместья Айсинь Гъоро, раскачивая под изогнутыми крышами алые фонари, которые повсюду отбрасывали дрожащие красные отблески.

Становится ясно, почему Ёсико на протяжении всей карьеры восхваляли как невероятно талантливую актрису. Ее чарующий голос с хрипотцой переносит меня на полвека назад, словно я стою рядом с ней в доме Айсинь Гъоро.

Ёсико поясняет: несмотря на мрачную обстановку, она испытала облегчение, почувствовав холод на лице. Мысли прояснились. Она отомстит за себя. Она накажет Юйжэня за причиненные унижения, за эту далеко не единственную связь.

Кинозвезда тушит сигарету о подоконник, затем закуривает вторую.

– Но сначала мне нужно было добраться до дома. Принять снотворное и поспать. Я решила постучать в окно флигеля Бао, шофера Юйжэня, чтобы попросить его тотчас же отвезти меня домой. Но не успела. Костлявая рука с длинными, острыми, как когти стервятника, ногтями внезапно схватила меня за запястье. Из ниоткуда возникла мать Юйжэня, косматая, с безумной ухмылкой на губах. Красноватый свет фонарей отбрасывал на ее лицо кровавый отсвет.

Ёсико попыталась высвободиться, но старая аристократка вцепилась в нее с нечеловеческой силой, впиваясь своими непропорционально длинными ногтями в ее кожу. Она наклонилась к Ёсико и, обдав ее лицо гнилым дыханием, прошептала: «Уже скоро».

Эти невнятные слова прервало душераздирающие завывание ветра. В тот же миг один из фонарей с грохотом разбился, усыпав землю осколками стекла.

Неуверенным голосом актриса спросила старуху, что же скоро произойдет. Госпожа Айсинь Гъоро с вызовом взглянула на нее и с недоброй улыбкой прошипела: «Конец твоей проклятой расы».

Теперь докурена и вторая сигарета Ёсико. Она захлопывает окно и возвращается, чтобы сесть рядом со мной. На ее лице внезапно появляется усталость. В уголках глаз расползаются крошечные морщинки-звездочки.

– У меня было такое чувство, будто меня не держат ноги, – продолжает она. – Внезапная ясность в глазах матери Юйжэня охладила меня даже больше, чем смысл ее слов. Я попыталась собраться с мыслями. Не поддаваться замешательству. Разузнать больше. Старушка точно только что приняла свою дозу опиума; надо воспользоваться ее говорливостью.

«Полно, – проговорила я как можно мягче, – кому вздумается убивать честных японцев? Мы находимся в респектабельном доме. У друзей».

Старуха остановила на ней отсутствующий взгляд. На мгновение показалось, что она недоумевает, почему актриса оказалась у нее во дворе посреди ночи. И тут же ненависть снова исказила ее лицо.

«Убирайся отсюда, шлюха! – сплюнула она, сильно толкнув Ёсико. – Мой сын тебя использует, но скоро он убьет вас всех!»

Пышная шуба Ёсико смягчила падение на мощеную улицу, но не уберегла от яростных ударов матери Юйжэня. Ёсико инстинктивно свернулась калачиком, прикрывая руками глаза и щеки. На несколько мгновений забота о карьере пересилила страх. Лицо. Защитить лицо любой ценой. Удары, однако, быстро прекратились. Ёсико осторожно огляделась. Двор был пуст. Госпожа Айсинь Гъоро исчезла так же бесшумно, как и появилась.

Актриса замолкает. Она достает из сумочки карманное зеркальце, без всякого самолюбования разглядывает свое лицо и вздыхает:

– Я с трудом поднялась на ноги. Боль отдавала в ребра и заставляла меня сгибаться пополам. Я все же попыталась постучать в дверь Бао, но безуспешно. Света не было, и он не открывал. Поэтому я вернулась в комнаты Юйжэня. Паркет скрипел под ногами, мое сердце замирало от каждого стона половицы. Я вернулась в постель, полностью одетая. К счастью, Юйжэнь не проснулся, и на этот раз мне этого не хотелось. Я пыталась убедить себя, что раздуваю из мухи слона. Но слова старухи-маньчжурки кружились в голове, словно стервятники. Он убьет вас всех. Я вспоминала ее взгляд, остановившийся на мне, когда она произносила их, и на меня снизошло внезапное озарение. В глубине души я знала: госпожа Айсинь Гъоро сказала правду. Готовилось нечто ужасное. Знаков было предостаточно: поведение Юйжэня, его отъезды, внутреннее смятение, которое преследовало его с тех пор, как он вернулся в Харбин… Он был частью Сопротивления, это вдруг стало очевидным.

И тут, в полумраке, мой взгляд привлекло бледное пятно. Прямоугольник бумаги, небрежно брошенный на прикроватный столик. Меня охватило тягостное предчувствие. Я крадучись подошла, чтобы взять листок. Даже сегодня я могу прочесть ее наизусть: «Генерал и госпожа Такеши имеют честь пригласить господина Юйжэня Айсинь Гъоро и госпожу Вэньшань Айсинь Гъоро на прием, устроенный в честь Его Превосходительства принца Хиро Тэнно 28 ноября 1944 года в 20 часов». Обычно упоминание о первой жене вашего отца, журналистке, которую я подозревала в связи с Юйжэнем, свело бы меня с ума от ревности. Но я могла думать только о племяннике императора. Это не могло быть совпадением. Есть ли повод лучше, чем прием с его участием, для крупного теракта? Я вернулась в постель, дрожа от холода. Мне было так холодно, что я не снимала шубу в кровати. Решение было принято. Я донесу на Юйжэня в «Кэмпэйтай» с первыми лучами рассвета.