Долгожданное лето обещало быть коротким и жарким. Солнце вело ежедневную осаду лагеря, небо избавилось от сероватых лохмотьев и распростерло ярко-синий балдахин. Над сухой травой жужжали шершни. Стояла жара без малейшего дуновения ветерка, а дни вяло тянулись в духоте и суете.

Чем ближе был август, тем сильнее менялись надежды Хироми.

До сегодняшнего дня она думала лишь о родах. Продержаться до них. Произвести на свет ребенка. Но теперь она понимала, что не сможет довольствоваться этим.

За последние месяцы ее любовь к малышу день ото дня росла, пока не стала такой же огромной, как живот. С нежностью в сердце она мысленно качала младенца, в то время как в ее душе звучали тысячи признаний в любви, тысячи клятв, которые сливались в одну единственную: я тебя никогда не оставлю.

Фумико, казалось, уже не так сильно ее ненавидит, словно вид цветущей беременности наконец ее смягчил. Жена бакалейщика все еще хмурилась, но мало-помалу разоткровенничалась.

Она поведала Хироми о своих страхах за семью, оставшуюся на архипелаге, о непрекращающихся бомбардировках японских городов, голоде и болезнях, терзавших японский народ.

От нее она узнала, что Дзюн наконец вернул благосклонность Хадзимэ. По слухам, генерал снова звал молодого врача ассистировать на экспериментах. Дзюн следовал напряженному рабочему графику своего начальника. Если Хадзимэ периодически возвращался на ночь в деревню, то Дзюн, казалось, чаще всего засыпал в своем кабинете прямо на базе.

Но Фумико поведала и две главные новости: о капитуляции Германии в мае и захвате американцами острова Окинава в июне.

Эти сведения так сильно разволновали Хироми, что у нее началась страшная мигрень. Если СССР больше не надо сражаться против Германии на западном фронте, у него развязаны руки, чтобы атаковать Японию на восточном. И проникнуть в Маньчжурию. Что касается американцев, они могли в любой момент высадиться на островах.

Японии было уготовано неизбежное поражение.

Однако саму Хироми скорее всего ожидала смерть, особенно если она родит до поражения.

Но она больше не могла смириться с этой еще пару месяцев назад теоретической развязкой. Она отказывается мучиться в ожидании смертоносной атаки союзников.

Она должна стать частью жизни своего ребенка. Она чувствовала это с животной силой.

Такова была суть материнства, теперь Хироми это поняла. Больше себе не принадлежать. Яростно цепляться за жизнь, но не из эгоизма, а чтобы сопровождать первые шаги невинного существа, пытаться защитить его от подлости мира и заранее зная, что задача эта обречена. Не сдаваться.

И для этого она была готова пойти на самые ужасные крайности.

Однажды вечером она снова надела переливчатое кимоно, полученное в наследство с фабрики родителей, одно из тех, которые она носила для Хадзимэ в Харбине, когда они пытались зачать ребенка.

Хадзимэ вернулся относительно рано в тот вечер. Она узнала его по характерному щелчку ключа в замке, резкому и бескомпромиссному. Она отчетливо услышала, как он сделал несколько шагов в гостиную, выдвинул стул и сел.

Тогда она принялась спускаться по лестнице.

Несмотря на поздний час, жара все еще стояла невыносимая, но Хадзимэ довольствовался тем, что снял фуражку, не расстегнув ни одной пуговицы на униформе. Сидя за столом в гостиной, он читал объемный документ, похожий на отчет. Хироми прикусила губу, чтобы не думать о зверствах, о которых, вероятно, шла речь. Хадзимэ нахмурился, заметив ее у лестницы.

– Вернись в постель, – холодно сказал он. – Быть на ногах – неразумно для ребенка.

Еще пару месяцев назад кимоно на ней пробудило бы сильное желание, но теперь не было ни намека на страсть.

Хироми преодолела пару метров, которые их разделяли; шелк кимоно шелестел от малейшего движения. Когда она подошла к нему настолько близко, что достаточно было лишь протянуть руку, чтобы дотронуться до него, она встала на колени в позе полнейшего смирения.

Ее живот, казалось, вот-вот лопнет, колени протестовали на твердых половицах, все ее существо сопротивлялось. Ей надо было представить себя кем-то другим. На ум пришла мысль о Ёсико Ватанабэ, что принесло неожиданное утешение.

Ей оставалось лишь притвориться Ёсико.

Она наклонилась вперед, приблизив лоб к полу настолько, насколько позволял живот.

– Прости меня, Хадзимэ, – прошептала она. – Я оказалась недостойной твоей доброты. Я была плохой женой.

Хироми ждала, казалось, целую вечность, уставившись в пол, с ноющими коленями, пытаясь истолковать тишину. Была ли эта тишина той, что предшествует взрыву, или это означало, что обида Хадзимэ ослабла? Наконец прогремел ответ – несколько слов, сказанных резко и без какой-либо надежды на примирение:

– Встань и вернись в постель.

Хироми с большим трудом поднялась. Хадзимэ снова погрузился в чтение, словно она уже ушла из комнаты. Но вместо того, чтобы покорно подняться по лестнице, она положила свою ладонь на руку мужа.

– Дай мне еще один шанс, – тихо сказала она. – Последний. За эти дни одиночества я много думала. Позволь мне снова быть твоей женой. Позволь мне быть матерью твоего ребенка.

Он сделал вид, что не слышит ее, но руки не высвободил.

Хироми смотрела, как он продолжает переворачивать страницы своего отчета.

Его ладони были крупными и в то же время ухоженными, почти не поврежденные частым мытьем, необходимым для его профессии.

Руки палача.

Она не должна была смотреть на его руки.

Она снова ухватилась за мысль о Ёсико.

Ёсико и ее помада цвета ядовитых ягод, Ёсико и ее вульгарная самоуверенность.

Она села на свободный стул рядом с Хадзимэ, восстановив между ними близость, исчезнувшую несколько месяцев назад. Он упорно игнорировал ее.

– Позволь доказать мою искренность, – прошептала она.

С бесконечной осторожностью, словно приближаясь к дикому зверю, Хироми слегка коснулась его затылка: ее ласка была легкой, будто летний ветерок, затем стала настойчивее.

На пару секунд Хадзимэ растерялся. Она ощутила, как под ладонями напряглись его мышцы, словно приглашая продолжать. Ладонь Хироми опустилась вниз по торсу Хадзимэ. Дыхание Хадзимэ почти неуловимо участилось. Он отложил документ, который читал.

Затем ее рука скользнула под ремень Хадзимэ. Она ненавидела то, что делала, но привычная стыдливость больше не работала. К счастью, жара действовала на нее анестезирующе, что помогло ей не сбиться с пути. То, что она собиралась сделать, будет лишь временным, повторяла она себе. Ей просто нужно было продержаться до поражения.

Лицо Хадзимэ перекосило. Его взгляд дрогнул от сильного желания. Хироми всегда была его слабостью. Он вдруг вскочил на ноги и стиснул ее в объятиях, жадно вдыхая аромат ее волос.

Их губы слились в поцелуе с привкусом пепла, ей пришлось призвать всю способность абстрагироваться, чтобы не останавливаться.

Она закрыла глаза, чтобы не видеть мужа, чтобы отвлечься от отвращения, которое он ей внушал. Вместо Хадзимэ возник образ Юйжэня. Она не стала его прогонять, а попыталась возродить чувственное влечение к нему, изо всех сил цепляясь за воспоминания о его пухлых губах, его врожденной соблазнительности, представляя, что целует именно Юйжэня.

В другой жизни, при других обстоятельствах мы могли бы любить друг друга.

К ней вернулись воспоминания о его последних словах. Она дала им согреть себя и наконец разрешила себе согласиться: да, он действительно любил ее. Долю секунды она наслаждалась этой мыслью.

Хадзимэ первым прервал их поцелуй. Когда он отстранился, Хироми распахнула глаза и поймала пытливый взгляд, оглушивший ее, словно удар в грудь. Хадзимэ долго смотрел на нее.

– На мгновение, – наконец пробормотал он, – мне показалось, что ты искренна.

– Так и есть, Хадзимэ, – ответила она предельно убедительно.

– Довольно! – взорвался он. – Ты думаешь мной можно так легко манипулировать? – Резко оттолкнув ее протянутую руку, он начал ходить по комнате. – Я не забыл твои оскорбления. Думаешь, я не понял, что, притворяясь, что целуешь меня, ты все еще думала о нем?

Он не назвал имени покойного соперника, но это единственное слово, источавшее обиду, слетело с его губ словно струя кислоты. Хироми опустила голову.

– Скажи мне, что я должна сделать, чтобы заслужить твое прощение, – выпалила она на одном дыхании. – Я сделаю все что захочешь.

Хадзимэ молча надел фуражку и направился к выходу. Он вновь превратился в грозного военачальника, словно вожделение, охватившее его минуту назад, осталось далеко позади. Козырек отбрасывал тень на лицо. Схватившись за дверную ручку, он разразился неприятным смехом:

– Считаешь себя незаменимой, Хироми? Это далеко не так! – рявкнул он перед тем, как хлопнуть дверью.