Мы идем по лесной дороге. Госпожа Косино, хозяйка дома престарелых, шагает передо мной. Мы приехали на моей машине, оставили ее за выездом из города на парковке, откуда началась наша прогулка.

Под ногами хрустят опавшие листья, от земли исходит легкий запах гниения. Вокруг нас на ветру колышется красная и желтая листва, словно пламя от свечей. Начал моросить дождь.

Через полчаса перед нами возникают ярко-красные тории[31], символ перехода между материальным миром и миром духов. Госпожа Косино оборачивается и вопросительно смотрит на меня. Мне кажется, я слышу ее мысли так же четко, как если бы она произнесла их вслух: еще есть время повернуть назад.

Она не знает, что с ней или без нее я бы все равно сюда пришла. Отец и его молитвы. Отец и его ежедневные прогулки до синтоистского святилища в горах. Теперь это кажется очевидным.

Вместо ответа я обгоняю ее и прохожу под тории.

Хотя я была здесь с Хадзимэ и Амой всего один-единственный раз, я сразу же узнаю вымощенную дорожку к святилищу. По краям виднеются каменные фонари и кусты физалиса, оранжевые ягоды которого выглядывают из полураскрытых чашечек. Узловатые корни опутывают поросшие мхом плиты. После крутого подъема, во время которого я чуть не поскользнулась в кедах, наконец-то появляется святилище.

Логово моего отца.

Темные деревянные стены святилища и черная, блестящая от дождя черепица навевают мрачные мысли. Статуи животных-хранителей этого места, свирепые каменные кабаны словно бросают гостю вызов, приглашая пройти дальше.

Хозяйка дома престарелых прерывает тишину:

– То, что я хотела показать, находится в молельне.

Я киваю, и мы преодолеваем последние метры, которые отделяют нас от входа в здание.

Старая деревянная дверь легко распахивается под ладонью. Молельня погружена в такую тьму, что поначалу я слышу лишь стук наших шагов. Через несколько секунд мои глаза привыкают к темноте и пытаются хоть что-то разглядеть.

Дыхание учащается. Кажется, в глубине комнаты есть движение.

И тут я вздрагиваю от ужасного грохота. Дверь только что захлопнулась.

Резко оборачиваюсь. Госпожа Косино, подпирая дверь, преграждает дорогу. Несмотря на мрак, я различаю ее искаженные черты лица, дрожащий подбородок. Маска доброты вдребезги разбилась.

– Вы не должны были раскрывать секреты достопочтимого доктора Такеши, – шипит она.

Из глубины до меня доносится треск – характерный звук чиркающих спичек. Сокрушаясь от собственной наивности, я медленно оборачиваюсь. Участливость госпожи Косино должна была меня насторожить. Теперь мне очевидно, что она всегда будет предана отцу, ведь ей неведом мир за пределами этого маленького городка и его устаревших клятв верности.

Стоящие тут и там на полу бумажные фонарики отбрасывают призрачный свет в помещении. На дальней стене висит флаг японской армии времен войны – солнечный диск, от которого исходят шестнадцать кроваво-красных лучей.

В какую же западню я угодила? А ведь Чэнь не ждет от меня новостей раньше вечера. Еще немного, и влеплю себе пощечину.

Тогда они наконец подходят ко мне.

Впереди отец в униформе генерала Императорской армии. За ним стоят одиннадцать человек. Десять мужчин в униформах Второй мировой войны и пожилая дама в элегантном вечернем платье.

Я сглатываю, на горле затягивается петля. Несомненно, это Sekonkai, Лига Высшего Мужества, о которой говорил Дзюн в своем письме, бывшие члены «Отряда 731», которые продолжают собираться, чтобы почтить память о своем чудовищном прошлом. Однако, хотя некоторые из присутствующих – ровесники Хадзимэ, большинство – молодые люди. Молодые и вооруженные. Они не знали войны, но сознательно выбрали худшее, что породила наша страна.

Госпожа Косино приветствует их глубоким поклоном, а потом в последний раз испепеляет меня взглядом и выходит из святилища. Один из молодых людей занимает ее место перед дверью, двое других наводят на меня револьверы.

Отец и его люди молча смотрят на меня. На их лицах откровенное презрение. Я их враг, предательница, которую следует наказать.

Мой взгляд неудержимо приковывает к себе пожилая женщина; она держится слегка в стороне. Ей должно быть около восьмидесяти, но она по-прежнему ошеломительно красива. Ее черты надменны, облегающее платье подчеркивает все еще соблазнительные изгибы. Она кажется равнодушной ко мне, вид у нее почти скучающий. Она закуривает сигарету, демонстрируя маникюр под стать пурпурной помаде. На указательном пальце сверкает огромный бриллиант.

В глубинах памяти брезжит воспоминание…

После стольких лет не могу в этом поклясться, но…

Ее лицо, ореол дивы – то, что больше всего напоминает ту загадочную красавицу, которую я видела еще ребенком рядом с отцом.

Но есть еще кое-что. Чем больше я на нее смотрю, тем больше ее лицо кажется мне знакомым.

Внезапно по знаку Хадзимэ один из молодых людей сильным пинком заставляет меня упасть на колени. Он грубо прижимает ствол револьвера к моему виску.

Ко мне приближается Хадзимэ.

В его руках сверкает меч.

Это вакидзаси из его коллекции, короткий меч самураев, которым совершалось ритуальное самоубийство сэппуку.

В святилище раздается отцовский голос, одновременно твердый и отрешенный, торжественный, словно голос судьи, выносящего приговор:

– Юна. Я был к тебе милосерден. Всему тебя научил. Даже больше, я дал тебе возможность спасти Аматэрасу, раскрыв имя ее биологической матери. Но тебе этого было мало. Тебе потребовалось очернить мое имя, предать огласке болтовню труса Дзюна. И, словно всего этого позора было недостаточно, ты заразилась самой постыдной из всех болезней. Этот скандал нужно прекратить.

Значит, он узнал о моем заражении. Легко могу представить, с какой радостью его многочисленные друзья из больницы оповестили его о моем состоянии здоровья.

На его лице отвращение. Он поднимает клинок, любуясь зеленоватыми отблесками на стали.

– Sekonkai видит лишь один способ смыть твое бесчестье. Ты должна умереть. Мы предлагаем тебе выбор: пуля в голову или сэппуку. Твое самоубийство не вызовет ни у кого никаких подозрений. Мы взяли на себя труд написать письмо, в котором ты объясняешь, что мнимые откровения Дзюна были выдуманы из-за тяжелой депрессии.

Кусаю губы. У Хадзимэ столько образцов моего почерка, что подделать его проще простого. Что до самоубийства, учитывая мое заражение ВИЧ, увольнение из больницы и споры вокруг моего заявления в СМИ, в глазах большинства оно будет вполне закономерным.

Я задаю вопрос:

– Значит, в квартиру в июле вторглись вы? Почему сразу меня не убили? Зачем ждали до сегодняшнего дня?

– Это было лишь предупреждением. Смерть должна быть под стать твоим преступлениям. Я знал, что ты вернешься в горы. Это был всего лишь вопрос времени. – Он изучает меня ледяным взглядом: – Какую смерть ты выбрала?

– Убивать детей стало для тебя привычкой. Ведь ты убил малыша Хироми, так?

Моя провокация привлекает внимание загадочной незнакомки. До сих пор я была ничтожеством, пылинкой, которую можно было без раздумий смести в сторону, но мои слова ее заинтриговали. Пронзительный взгляд ее глаз останавливается на мне.

– Он был калекой, – холодно отвечает отец. – Я лишь избавил его от жизни, полной страданий.

– Ложь! Ты действовал, исходя из своего эгоизма, как и всегда. Ты стыдился этого ребенка, так ведь? Для тебя было невыносимо породить несовершенное существо!

Моя дерзость выводит из себя юнца, и он приставляет оружие прямо к моей голове. Сгорая от нетерпения нажать на курок, он сильнее давит дулом на висок. Но взгляд Хадзимэ затуманивается, из него сочится глубокая меланхолия.

– Хироми так и не узнала, – шепчет он. – Она не успела увидеть нашего сына. Я забрал его, как только он вышел из ее чрева, и… избавился от него. Потом я пошел за новорожденной Аматэрасу и положил ее на руки любимой жены. Аматэрасу… Это имя выбрала Хироми, ее ангельский образ она и унесла с собой в могилу.

Выражение отчаяния искажает его лицо, когда он вспоминает последние мгновения жизни жены. На мгновение кажется, что прошлое полностью поглотило его, словно пятьдесят лет разом стерлись из памяти.

В святилище раздается мой голос, столь же непреклонный, как голос Хадзимэ:

– Ты не способен любить. Сколько невинных людей погибло по твоей вине в ужасных муках? Сколько семей было разлучено навсегда? После смерти не видать тебе ни Хироми, ни сына. Только адское пламя.

С губ отца срывается смешок, сухой, как треск пулемета.

– Хватит болтать, – говорит он. – Твой выбор?

Щелчок взведенного курка ударяет мне в висок.

На меня обрушивается лавина ощущений, словно мои чувства, осознавая неминуемую смерть, принялись изо всех сил протестовать, чтобы удержать меня в мире живых. Холод стали револьвера на коже и щербатые половицы под онемевшими коленями. Запах перегноя и плесени, смешанный с ароматом туберозы. Надо мной витает зловещая аура Sekonkai, горький привкус растекается по губам.

Меч в руках отца выглядит вызывающе. Меня охватывает дрожь. Сэппуку – один из самых мучительных способов самоубийства. Меч вонзается в левую часть брюшной полости, затем его тянут вправо, после чего резко поднимают вверх, что вызывает долгую и ужасную агонию.

Но я не хочу, чтоб в меня стреляли, словно в собаку.

Не хочу.

Заглянув в глаза отца, я указываю ему на вакидзаси. Вспышка удивления озаряет его лицо. Он никогда бы не подумал, что я выберу меч. В глубине души он всегда меня недооценивал. Он задумчиво качает головой.

– Ты храбрая, Юна. Твой поступок станет искуплением. Я буду чтить твою память.

Медленно снимаю куртку и рубашку.

Когда я остаюсь без верхней одежды, ко мне подходит женщина. Ее аромат на мгновение окутывает меня, будто последняя ласка перед необратимым. Она протягивает мне чашу саке, а затем отступает на несколько шагов, с отрешенным видом затягиваясь сигаретой.

С этой женщиной связано что-то еще. Больше, чем смутное воспоминание из детства. Я где-то видела ее. Мой мозг спотыкается и отключается всякий раз, когда я пытаюсь понять, где именно. Но это уже не имеет значения.

Образ незнакомки ускользает, а я обращаюсь мыслями к тем, кто мне дорог. Ама, Ёити, Кензо, Чэнь. Сестра и любимый мужчина не поверят в это инсценированное самоубийство. Они будут бороться, чтобы узнать правду и добиться справедливости.

Одним глотком я осушаю чашу саке. И, пока алкоголь обжигает горло, резким движением вонзаю лезвие в живот.