Платой за проникновение на базу для Хироми стала не смертная казнь. Вместо этого Хадзимэ выбрал полную изоляцию.

Весь апрель Хироми провела взаперти дома в деревне Того. Выходить было запрещено, солдаты дежурили ночью и днем, осуществляя слежку. В отсутствие Хадзимэ только Фумико, жене бакалейщика, было позволено бывать в доме, чтобы занести пленнице продукты и немного прибраться.

В тот майский день Фумико была в особенно плохом настроении.

Она резко взбила подушку за спиной Хироми. Сразу же удовлетворившись результатом, она поставила – точнее было бы сказать, бросила – поднос с завтраком на колени Хироми.

Два рисовых шарика и несколько ломтиков грибов шиитаке. По мере того, как увеличивался ее живот, приемы пищи скудели. Либо эта бережливость говорила о том, что военное положение Японии было совсем плохо и лишения не обошли стороной и Маньчжоу-Го, самую богатую из японских колоний, либо это было новым наказанием, придуманным Хадзимэ, но ей сложно было поверить, что он лишил бы собственного ребенка драгоценного питания. Поэтому первая гипотеза была наиболее вероятной. Хироми сгорала от желания узнать больше. Без походов в лавку у нее не было никаких ценных сведений о ходе военного конфликта.

Хироми заговорила умоляющим тоном:

– Фумико, можно кое о чем тебя спросить?

Молчание.

– Есть ли новости с фронта? У меня остались родственники в Японии, – наплела она, – а мужа одной из лучших подруг послали сражаться на Филиппины.

Жена бакалейщика смерила ее раздраженным взглядом, а потом шумно фыркнула, подбоченясь:

– Не пытайтесь применять эти ваши штучки. Из-за вас бедняге доктору Дзюну отрубили две фаланги.

Абсурдность ситуации вызвала у Хироми горькую усмешку. В сравнении с тем, чему ежедневно подвергались марута, «наказание», которому подвергся Дзюн за то, что помог ей проникнуть на базу, казалось слишком добродушным, словно хлопок по руке.

– Знаю, на что вы способны, мне дали строгие инструкции, – закончила Фумико.

С этими словами она повернулась и вышла из комнаты. Даже ее шаги звучали гневно, словно каждую ступеньку она вколачивала в лестницу. Хироми услышала, как захлопнулась входная дверь и резко повернулся ключ в замке.

До завтра Фумико не вернется. Она оставила на столе в спальне две тарелки супа мисо на ужин.

Поклевав немного завтрак, Хироми осталась без дела лежать в кровати. Теперь она проводила большую часть дня в постели, совершая за день лишь несколько шагов.

Она чудом избежала выкидыша. Шейка матки раскрылась. Всего один лишний шаг, одно чрезмерное усилие – и она бы потеряла ребенка. Такой диагноз язвительно озвучил ей Хадзимэ, даже не взглянув на нее.

* * *

С тех пор он возвращался домой позже, чем когда-либо. Их разговоры состояли из медицинских терминов относительно развития беременности. Для блага ребенка она соглашалась на осмотры и терпела его прикосновения. Он даже установил телефон рядом с кроватью, чтобы она могла связаться с ним в случае необходимости.

Вне этих вынужденных контактов он ее игнорировал. К счастью, вопрос о сексуальной близости между ними больше не стоял. По ночам Хадзимэ ложился на противоположном краю кровати, демонстративно повернувшись к ней спиной, и сразу же засыпал, пока Хироми до раннего утра страдала от бессонницы из-за присутствия мужа. Обстановка дома становилась менее напряженной, когда он наконец уходил, давая ей несколько часов чуткого сна.

В этом проклятом месте ее жизнь была в его власти. Беременность была лишь отсрочкой, она это знала.

Не в силах больше лежать и пережевывать эти мрачные мысли, Хироми отдернула лоскутное одеяло и осторожно спустилась по лестнице. За последние дни она обзавелась новой привычкой: останавливаться на каждой ступеньке, чтобы отдышаться и прислушаться к ощущениям в теле. Не было ни усталости, ни особенной боли, поэтому она набралась смелости продолжить.

Оказавшись в гостиной, она убедилась, что из-за окна на нее никто не смотрит. К счастью, дежурный сегодня находился к ней спиной. Он сидел на крыльце и курил сигарету, глядя на военную базу и ее нескончаемые клубы дыма.

Хироми подошла к тайнику, где хранились бумага и перьевая ручка, и, стараясь производить как можно меньше шума, достала несколько листов, исписанных торопливой рукой.

Свою последнюю статью.

Она уже несколько дней работала над ней, стараясь как можно точнее описать события, свидетельницей которых стала, пытаясь воссоздать примерный план местности, записывая имена врачей и медсестер, которые знала. Она чувствовала острую необходимость все это зафиксировать.

Хироми никогда не писала ничего настолько сложного. Работа над статьей заново открывала для нее чудовищность человека, в которого она верила, разжигала в ней стыд за свою слепоту. И все же она давала ей и небольшое облегчение от прострации, наступившей после проникновения на базу. Подобно промокашке для пролитых чернил, работа частично притупила боль, отогнав мысли о смерти Чуньхуа. Хироми часто думала о Цзиньцзюй, ее братьях и сестрах, особенно о маленьком Ванге, о детях, которые больше никогда не увидят матери. Тревога и печаль так терзали ее, что без трудов над статьей она сошла бы с ума.

Хироми подняла голову и вздрогнула.

Стоявший по ту сторону стекла караульный смотрел прямо на нее. Он был молод, лет восемнадцати, максимум двадцати. Над его верхней губой наметились усики. Лицо было красным, как гранат, а глаза блестели.

Хироми быстро взяла себя в руки и уверенно выдержала взгляд своего надзирателя, словно исписывать бумагу на софе в гостиной вместо того, чтобы покорно ждать родов, лежа на кровати этажом выше, было совершенно нормально.

Солдат скрылся из поля зрения, а ею овладело чувство тревоги. Если он донесет об увиденном Хадзимэ, к ее заключению прибавятся дополнительные ограничения. Статью уничтожат, а запасы бумаги конфискуют.

Хироми положила руку на живот, чтобы успокоиться. Ребенок ответил. Она почувствовала, как крошечное тельце ищет прикосновений и тянется к коже живота, словно карп кои, когда тот задевает руку, опущенную в воду, чтобы его погладить. Она закрыла глаза на пару минут, вдохнула. Можно было бы попытаться договориться с солдатом в обмен на его молчание.

Сунув статью под подушку, Хироми с трудом встала и подошла к входной двери. Она знала, что солдат сидит перед ней. Слышала запах сигаретного дымка.

Когда она собиралась легонько постучаться в дверь, с другой стороны раздался сдавленный звук. Призыв повторился, легкий, но настойчивый шум. Она прислушалась: то, что солдат ее опередил, сбило ее с толку. Он тоже явно пытался установить контакт. Она снова поскребла в дверь, чтобы подтвердить, что она тут.

– Откройте окно позади дома, – приказал он ей.

Хироми предпочла бы продолжить беседу, стоя за дверью, но окно небольшой кладовой в задней части дома действительно было безопаснее. За дверью начиналась тропинка, которая, петляя, вела деревне Того, а слуховое окошко кладовой выходило на одиноко стоящие деревья, куда никто никогда не заглядывал.

Маленькими шажками Хироми дошла до кладовой и открыла окошко.

– Я знаю, кто вы и что вы сделали, – сходу выпалил солдат.

Его голос звучал мужественнее, чем можно было предположить по внешнему виду. Хироми не ответила, ожидая продолжения.

– Вы смелая и красивая.

Его глаза блестели от вожделения. Хироми охватило облегчение. Наметилась почва для взаимопонимания.

– Говорят, мы победим, но я-то знаю, что война проиграна, – продолжил молодой человек. – Через пару месяцев максимум это место будет уничтожено.

Безумная надежда закралась в сердце Хироми.

– Чего вы хотите? – спросила она.

– Уезжайте со мной, – стремительно ответил он. – Завтра. Я могу спрятать вас в грузовике.

– Чего вы хотите? – сухо повторила она.

Он на мгновение отвел взгляд, и на его лице отразилось нечто похожее на стыдливость.

– Вы знаете, чего я хочу.

Хироми вздрогнула. Адреналин внезапно пронзил каждую клеточку ее существа, а ребенок запрыгал в чреве, будто уцепившись за безумную надежду, охватившую его мать.

– Я беременна, – настаивала она. – Куда мы поедем дальше? Что вы задумали?

Но солдат уже скрылся. Один лишь ветерок ответил Хироми своим сладким дуновением: он влетел в комнату через окно и нежно поиграл ее волосами.