Я провела ночь на диванчике в спальне матери.

Беспокойную ночь: то проваливалась в дремоту, то много раз просыпалась. Кошмары сменяли друг друга. Ночи в спальне Нацу было достаточно, чтобы перенестись в мрачный мир Пинфана.

Я блуждала по операционным, освещенным зеленоватым светом. Где-то ревел младенец. Я пыталась его найти, но терялась в бесконечном лабиринте, из которого вдруг резко вынырнула, еле сдержав крик.

С чувством облегчения увидев забрезживший сквозь шторы рассвет, я наконец заснула на пару часов без сновидений.

В одиннадцатом часу утра я просыпаюсь.

Персонал проявил обычную тактичность и деловитость. Мать снова сидит в кресле-качалке. У нее подведены глаза, на ней кимоно с цветочным узором. Кровать застелена, а на низком столике стоит завтрак – омлет, рисовые шарики и дымящийся чай.

Однако Нацу ни к чему не притронулась.

По ее щекам стекают слезы.

– Мама, – спокойно говорю я, – что случилось?

– Твой отец почти не приходит ко мне, – жалуется она.

– Он вернется во вторник, ты же знаешь.

От моей реплики ее раздражение только растет:

– А ведь я всегда была лучше той, другой. Этой дряни Хироми… Она только и делала, что шпионила и наносила удары в спину. Не сподобилась даже родить Хадзимэ ребеночка. А у меня родилась ты. Ты, наш талант!

Последняя фраза, произнесенная торжествующим тоном, вызывает оживление. Она поднимает голову с видом триумфатора.

Несмотря на гнев, который душит меня при словах о радости за смерть ребенка соперницы, я проявляю упорство:

– Бедняжка Хироми. С мертворожденным ребенком она в подметки тебе не годится, мама.

– Мертворожденным? – ухмыляется мать.

В этот миг ее глаза навыкате горят такой злобой, что мне становится дурно. В беззащитной старухе я вижу Нацу, какой она была, должно быть, пятьдесят лет назад. Всесильную, в белом халате, с ее склонностью к издевательствам. Ясно как день: ей нравилось работать в «Отряде 731». Я содрогаюсь от ярости, вспыхнувшей как из-за нее, так и из-за прилива любви, который испытала накануне по той единственной причине, что моя мать пестовала раненое эго ребенка, брошенного отцом.

– Для мертворожденного тот мальчик слишком громко кричал, – продолжает она удовлетворенным тоном. – Как свинья, которую режут. И был страшным, как свинья. Родился неполноценным. Хадзимэ чуть сознание не потерял, когда мы вытащили его из живота Хироми. Он унаследовал уродство и испорченность матери.

Голова идет кругом.

Хадзимэ упомянул маленькую мертворожденную девочку. А Нацу говорит о мальчике с физическими изъянами, но абсолютно живом. Конечно, деменция сказалась на ее разуме, но даже у сумасшедших бывают вспышки поразительной ясности.

Я встаю и подхожу к матери так близко, что чувствую кислый запах изо рта. Возвышаюсь над ней. Во мне кипит ярость, и я больше не пытаюсь ее сдержать или скрыть. Должно быть, Нацу чувствует угрозу: она съеживается в кресле, прижимает голову к груди так, что становится видна ее тонкая морщинистая шея.

– Что вы сделали с тем ребенком? – похолодев, спрашиваю я.

– Хадзимэ долго молился за него, – отвечает она срывающимся голосом. Недобрый огонек во взгляде матери гаснет, на смену ему приходит выражение тревоги. Она заламывает руки: – Дорогая, как тебе мой макияж? Твоему отцу не нравится, когда я выгляжу неухоженно.

* * *

Не в состоянии больше этого выносить, я выхожу в коридор.

Острая боль пронзает мое тело изнутри. Я буквально сгибаюсь пополам, схватившись руками за живот.

Ребенок Хироми не был мертворожденным, как сказал мне отец.

Правда была хуже.

Теперь я уверена, что ребенок родился живым.

Живым, но с физическими изъянами. Вот точная причина, по которой родной отец его убил, заменив на Аматэрасу.

По крайней мере, это самое достоверное объяснение.

Теперь я понимаю, почему при малейшем насморке в детстве мать с тревогой следила за мной, отказываясь отойти от постели, пока я полностью не поправлюсь. То, что я приняла за чрезмерную заботу, в реальности было основано на интуитивном страхе. Она боялась, что Хадзимэ подвергнет меня той же участи, что и ребенка Хироми. А почему бы и нет? Он ненавидел слабость и поклонялся лишь чистоте крови. Прекрасная и крепкая Ама, вероятно благородных кровей, удовлетворяла его по всем критериям.

Мимо проходит медсестра с тележкой таблеток и лекарств. Несмотря на спазмы, которые продолжают скручивать желудок, я выпрямляюсь и придаю своему лицу более-менее нормальное выражение.

Через пару мгновений появляются госпожа Косино и невысокий мужчина с черным кожаным саквояжем. Она провожает его к комнате одного из жильцов. Я узнаю врача, у которого наблюдаются постояльцы дома престарелых. Он бросает на меня мрачный взгляд, недвусмысленно говорящий, что именно он думает о моем «предательстве» в СМИ.

Жду, чтобы они отошли, после чего начинаю мерить коридор шагами, схватившись рукой за живот. Мысленно прокручиваю весь свой разговор с Нацу. Что-то от меня ускользнуло. В ее словах был ключ, незаметная подсказка.

Внезапно замираю. Молитвы. Она сказала, что отец много молился за сына Хироми. Как же я не подумала об этом раньше?

– Ночь прошла хорошо?

Вздрагиваю. Госпожа Косино незаметно подошла и участливо смотрит прямо на меня.

– Тяжело, – отвечаю я, не потрудившись притвориться, чтобы соблюсти приличия.

Хозяйка осматривается. Убедившись, что мы одни, она наклоняется ко мне. Она говорит так тихо, что приходится прислушиваться к ее шепоту.

– Доктор Такеши, жаль, что я говорю это только сейчас, но… я должна вам кое-что показать.

Мой пульс ускоряется. Прошу ее продолжить. Она откашливается.

– Нужно было рассказать вам, как только я это обнаружила, но… Вы же знаете, какие здесь нравы. Никто не осмелится навредить вашему отцу, вот только… Я больше не могу молчать. – Она решительно смотрит на меня и продолжает уже увереннее: – В вашей машине через полчаса. Пик утренней активности немного спадет, и я смогу без труда ускользнуть.