Хироми провела много часов в кабинете Хадзимэ под враждебным надзором пары солдат.

Она не могла отделаться от мыслей о Чуньхуа, от того, что вынуждена была сделать. Она будет нести бремя вины за свой поступок до самой смерти. И все же, если бы ей пришлось прожить это еще раз, она бы не колебалась ни секунды. Это не умаляло тяжести ее поступка – формально Чуньхуа убила она, – но мысль о том, что она сократила ее страдания, хотя бы немного ее утешала.

Измученная, она обвела взглядом комнату.

Кабинет Хадзимэ был уютным и просторным. Случайный гость мог бы предположить, что его хозяин – человек весьма утонченный, увлеченный династией Цин.

Трактаты по медицине в библиотечном шкафу стояли по соседству с предметами старины, которые Хироми никогда не видела в их харбинском поместье. Это были статуэтки, изображавшие мифических существ и буддистских демонов. Безупречное мастерство исполнения напоминало изделия, некогда созданные в мастерских Запретного города, и Хироми с горечью подумала, что они, несомненно, были похищены из резиденции Айсинь Гъоро.

Впрочем, хотя все эти изделия были отлиты из чистейших металлов, взгляд прежде всего приковывали их страшные гримасы: например, морда бронзового льва, готового разорвать ее на части. В конечном счете обстановка кабинета Хадзимэ была под стать хозяину: за изысканностью таилась жестокость.

Когда он вонзил пыточные инструменты в беззащитное тело Чуньхуа, Хироми искала признаки нерешительности, всплеска отвращения, который показал бы, что, исполняя ненавистный приказ, он действует против своей воли. Или даже слабоумия; это означало бы, что Хадзимэ болен, что он утратил рассудок.

Но перед ней стоял лишь сосредоточенный, бесстрастный, совершенно уравновешенный хирург. Был ли он когда-то способен на сочувствие? Неужели это тот самый человек, который так нежно заботился о ней после выкидыша? Тот, кто проявил сострадание к солдату, потерявшему все четыре конечности? Возможно, слез, которые ей померещились, когда он помог солдату отойти в мир иной, на самом деле никогда не было. Возможно, все это было лишь фантазией влюбленной женщины. Или тогда он все еще был хорошим человеком, а потом его безнадежно испортила армия?

Хадзимэ пришел на рассвете, с тусклыми лучами солнца. Его команда солдатам прозвучала резко, словно взмах скальпеля, и, как только те ушли, он повернулся к мнимой медсестре.

– Встань, – приказал он.

Хироми медленно поднялась.

Он подошел прямо к ней, снял очки, хирургическую маску и медицинскую шапочку. Она стиснула зубы, будучи уверенной в том, что он впервые в жизни применит физическое насилие – из-за нее он потерял лицо перед персоналом бригады и, что было высшим бесчестьем, перед членами императорской семьи.

Но Хадзимэ довольствовался тем, что нежно поправил ее волосы. Она тут же отстранилась. Все в нем теперь вызывало отвращение, руки палача, рубашка в пятнах крови, которую он не потрудился поменять.

Хадзимэ покачал головой.

– Знай, что твоя храбрость была напрасной, – вздохнул он. – Место твоей протеже тут же занял другой марута. Как ты уже поняла, цель этого эксперимента – воссоздать условия ожесточенных боев или города, подвергшегося вражеской атаке. Никакой анестезии, никаких обезболивающих. Таким образом мы можем измерить реальное время агонии…

– Замолчи! Ты лишь мучаешь невинных людей. – В глазах Хироми стояли слезы. – Я любила тебя, – продолжила она. – Верила в тебя больше, чем кто-либо. Как ты дошел до такого?

– Марута – враги Японии, – спокойно ответил Хадзимэ. – Опасные коммунисты.

– Та женщина не была коммунисткой! – произнесла она срывающимся голосом. – Она была крестьянкой, многодетной матерью. Матерью нашей верной Цзиньцзюй. Ее звали Чуньхуа. Я ее знала!

– Она жила в деревне террористов. Все они заодно.

Хироми чуть не потеряла сознание. Деревня семьи Цзиньцзюй, несомненно, находилась в окрестностях Пинфана. Это объясняло то, почему в поездах опускали окна. Секретная военная зона по ту сторону леса. Деревенские жители, увезенные армией и так и не вернувшиеся. Всеобщий ужас. Деревня стала поставщиком марута. Она подумала о детях, о школе, которую пыталась для них построить, и ее сердце заныло еще сильнее.

Хадзимэ пожал плечами. Его взгляд был полон восторга:

– Мы трудимся во имя императора и победы нашей родины. Но наши эксперименты идут еще дальше. Какими бы экстремальными они тебе ни казались, они – прогресс для всего человечества. Здесь мы исследуем самые сокровенные тайны жизни. Любовь моя, ты не можешь презирать это.

Вместо ответа Хироми плюнула ему в лицо.

Как ни странно, этот жест лишь разжег нежность Хадзимэ. Вытерев щеку тыльной стороной рукава, он поднес теплую руку к округлившемуся животу Хироми. Его рука гладила гладкую, упругую кожу, поднимаясь к груди. Глаза, расширенные до предела, пожирали ее лицо.

– Я люблю тебя, – пробормотал он, – глупышку и изменницу. Сегодня вечером ты доказала: у тебя есть должная хватка, чтобы работать здесь. Мне не следовало держать тебя в неведении. Поддержи меня, будь моей медсестрой, как в Китае. Первое время всегда трудно, но ты привыкнешь. Вместе мы многого добьемся.

В отвращении Хироми изо всех сил оттолкнула его. Она ненавидела его. Ей была ненавистна сама мысль о том, что такой мужчина может ее любить.

– Считаешь себя ученым? – отрезала она, отступив на шаг. – Великим врачом? Ты всего лишь трус, человек без чести.

В глазах Хадзимэ мелькнула смесь удивления и разочарования, словно у ребенка, у которого сломалась любимая игрушка. Он ожидал, что жена будет восхищаться и последует за ним. Вместо этого она усомнилась в его чести и обвинила в трусости – что было величайшим оскорблением для японца. Его лицо окаменело, зрачки сузились.

Его улыбка была столь приторной, что Хироми поняла: пройдена точка невозврата. Теперь она осознала всю глубину клокотавшей в нем жестокости, его разрушительное всесилие, готовое вот-вот обрушиться на нее.

– Без чести… – прошептал он. – Что же сказать о тебе, которую так легко использовал этот проходимец Айсинь Гъоро?

Призрак Юйжэня возник между ними. Воспоминание о нем сияло звездой в окружавшем ее мраке, далеким светом, указавшим ей путь. Путь мужества и борьбы. Она цеплялась за это воспоминание изо всех сил.

– К счастью, – продолжил Хадзимэ, – «Кэмпэйтай» долго наблюдал за ним.

Хироми посмотрела на него с презрением. Игра мужа теперь стала ясна.

– Ты знал, – хрипло произнесла она. – Ты знал, что за ним следят. Теперь мне понятнее твоя снисходительность к нашим отношениям. Тебе это ничего не стоило. Ты знал, что Юйжэня рано или поздно арестуют. – Она махнула на предметы старины в шкафу: – Вижу, ты торопился завладеть его богатствами.

Хадзимэ не взял на себя труда отрицать это. Он медленно приближался, словно кот, готовящийся к прыжку.

– А ты, – подхватил он, – несмотря на твою так называемую любовь к Маньчжоу-Го, ты тем не менее сразу же согласилась танцевать под его дудку. За него ты бы продала отца и мать.

– Он сражался за благородное дело и умер героем. Тебе это неведомо.

– Он тебя одурачил! – завопил Хадзимэ. – В то время как я дал тебе все. Женился на полукровке! Терпел бесплодие, простил преступные мысли. Вырвал из когтей «Кэмпэйтай» и снова спасаю сегодня. Ребенок, рожденный от моего семени, скоро смоет твою грязную кровь!

Хироми почувствовала его дыхание на своем лице. Не в силах вынести близости, она отступила назад и сильно ударилась головой о стену позади себя. Боль разлилась по черепу, словно яд. Она заметила тень улыбки на губах Хадзимэ.

Перед глазами промелькнуло видение: руки мужа обхватывают ее шею и ломают ей позвонки один за другим, а он, не мигая, наблюдает за ее мучениями, глядя ей в глаза. Странным образом она остро ощутила физическую нехватку кислорода. В висках стучало, словно голова вот-вот лопнет, сердце бешено колотилось. Что же касается ребенка, обычно беспокойного и энергичного, то он словно спрятался в глубине ее чрева.

Но Хадзимэ не поднял на нее руку.

Жестокость на его лице рассеялась, сменившись совершенно иным выражением.

Выражением чистой тревоги, которое Хироми уже видела годом ранее.

На лицах Юйжэня и господина Сиге.

В ужасном предчувствии она опустила взгляд.

Похожая на пиявку, по ее ноге ползла кровавая слеза.