Я еду в горы.

Плотная застройка из одноэтажных и многоэтажных зданий вскоре сменяется широкими золотистыми рисовыми полями.

В этот прекрасный осенний день, вырвав себя из сладких объятий Киото, я чувствую легкий укол в сердце, как будто сознательно отворачиваюсь от того счастья, которое пришло в мою жизнь с момента успешной трансплантации у Амы в сентябре.

На первый взгляд в моей жизни наступила белая полоса.

У сестры продолжается посттрансплантационный период без осложнений: каждый прожитый день отдаляет нас от риска неудачи, приближая к надежде на нормальную жизнь.

Мы с Чэнем наслаждаемся каждым мгновением совместной жизни с изумлением, словно мы чуть было все не потеряли, робея перед счастьем, на которое, как казалось, у нас нет права.

Журналисты больше меня не преследуют; СМИ нашли другие, более скандальные темы. Я не получала новых угроз, и с меня наконец-то сняли защиту полиции. Честно говоря, с тех пор, как я переехала в студию Чэня, мне самой трудно поверить, что кто-то мог проникнуть ко мне домой.

И все же… В глубине души я знаю, что отец и его сторонники на этом не остановятся. В моих мыслях все еще звучат предостережения доктора Китано: «Боюсь, они никогда не оставят вас в покое».

Но дело не только в риске отмщения.

Я не могу избавиться от чувства незавершенности.

Поэтому я пришла к выводу, что не могу просто так все оставить.

Теперь, когда Аме стало лучше, я должна завершить начатое Дзюном, предоставить доказательства того, что «Отряд 731» действительно существовал.

И если такие доказательства имеются, уверена, они где-то там. В краю туманов и гор, где стоит наш дом.

У меня есть один козырь.

Ненадежный и опасный, но я все же попытаю удачи.

Через пару часов езды перед моим взглядом возникают первые предгорья. Вдали появляются острые пики, похожие на усеянную шипами спину дракона. Дальнейшая дорога проходит по долине, зажатой между скалами, после чего резко поднимается к вершинам. Скалистые утесы и осенние леса, окрашенные красными и охристыми мазками, сменяют друг друга.

То тут то там виднеется густая пелена тумана. Мне вспоминаются фумаролы мрачного вулкана, притворившегося спящим, хотя внутри него уже кипит лава, готовая стереть все на своем пути.

Горы строго оценивают меня, бросают вызов. Под этим сланцевым небом они кажутся суровыми и негостеприимными с их ущельями по краям. Я ловлю ощущение, будто ступаю на территорию Хадзимэ, туда, где с ужасами эпохи Сёва[30] не только свыклись, но и почитают их, как и деяния свирепых воинственных духов.

По истечении часа езды по извилистой дороге я приезжаю в маленький городок. При взгляде на дома из темного дерева и статуи ками по коже бегут мурашки, словно их мнимая безмятежность скрывает гнусные тайны.

Паркую машину перед домом престарелых матери и выхожу из салона. Лицо обдает холодом. Пара прохожих косятся на меня с неприкрытой враждебностью, что неудивительно, учитывая то почтение, с которым относятся здесь к отцу. Его так уважают, что после моих заявлений у меня, несомненно, появилось множество врагов.

Однако, когда я подхожу к стойке регистрации, госпожа Косино, хозяйка дома престарелых, почтительно кланяется. Она лично провожает меня на этаж, где находится мать. Когда мы заходим в коридор, ведущий к комнате Нацу, она на мгновение замирает и взволнованным голосом сообщает мне:

– Доктор Такеши, должна вам сказать… я восхищаюсь вашим поступком.

Я благодарю ее, меня трогает ее доброта, а также деликатность, с которой она продолжает обращаться ко мне словом «доктор». Она качает головой, кажется, собирается что-то добавить, но осекается.

Я прохожу в комнату матери, та сидит в кресле-качалке.

– Госпожа Такеши, приехала ваша дочь, – холодно объявляет директриса. – Я принесу вам чай.

Мать не реагирует. На ней лиловое кимоно, но она не причесана и не накрашена. От ее пристального взгляда сквозит чем-то пугающим. Сегодня среда, завтра – день еженедельного визита отца. Если раньше мама всегда готовилась к нему, кажется, сейчас она впала в состояние прострации, которое скорее всего продлится до следующего вторника.

В ее руках одна из драгоценных китайских ваз, она качает ее словно младенца. Это синеватый фарфор с изображением переплетенных дракона и феникса. Во время предыдущих визитов я едва замечала ее, она терялась в куче вещей, загромоздивших комнату. Может быть, дело в том, что сейчас она на руках у матери? Красота вазы поразительна. Не столько из-за классической росписи вручную, сколько из-за испещрившего ее тонкого золотистого сетчатого узора. Должно быть, в прошлой жизни она разбилась на тысячу осколков и была склеена в технике кинцуги при помощи золотого порошка, благодаря чему трещины остались видны.

Госпожа Косино уходит.

Я сажусь на диванчик напротив матери.

Меня охватывает тошнота. Безразличная к моему появлению старуха, угрюмо раскачивающаяся в кресле с вазой на руках, – настоящий монстр.

Мне неизвестно, при каких обстоятельствах ее прикрепили к «Отряду 731», но я легко могу себе представить, что она присутствовала при огромном количестве зверств и даже активно принимала в них участие. В отличие от Дзюна, вероятно, ее никогда не мучали ни угрызения совести, ни чувство вины. Насколько знаю я, всю свою жизнь она заботилась лишь о том, чтобы понравиться отцу.

Но как бы я ни всматривалась, сейчас я вижу в ней лишь брошенную старуху, беспомощную, как ребенок, столь слабую, что жалость внезапно берет верх над отвращением. На меня накатывают образы из прошлого. Этот монстр – еще и моя мать. Женщина, которая, несмотря на кровь на своих руках, без устали окружала меня любовью, стараясь худо-бедно компенсировать явное предпочтение отца Аматэрасу.

Кладу свою ладонь на ее руку. Она поднимает на меня пустой взгляд. Я обращаюсь к ней голосом, которому пытаюсь, насколько возможно, придать теплоту. Она не должна заметить мое отвращение к ее поступкам.

– Мама, это я, Юна. Ты мне нужна.

В ее выражении лица нет никаких признаков того, что мои слова проникли в ее сознание.

– Это касается Маньчжоу-Го, – продолжаю я. – И вашей работы там, твоей и отца. Я ищу следы ваших опытов. Это важно для моих исследований.

Никакой реакции. Я сильнее давлю ладонью на тыльную сторону ее руки.

– Мама, ты всегда была на моей стороне, ведь так? Ты должна мне помочь.

Но Нацу закрывает глаза и начинает покачивать головой, словно собирается задремать.

В дверь стучат.

Входит госпожа Косино с подносом, на котором стоят две чашки чая и блюдце с печеньем в форме кленовых листьев. От нее не ускользает мое расстроенное выражение лица.

– Если позволите, – говорит она, с сочувствием глядя на меня, – ваша мама редко бывает в лучшей форме к концу дня. Уверена, завтра утром она станет более восприимчивой.