В операционной собралось много народа. Множество врачей, некоторые из которых были очень молоды и могли бы легко сойти за студентов. Нацу с медсестрами, успевшие проведать марута. Вооруженные до зубов солдаты.

Хироми заметила двух высокопоставленных чинов, увешанных орденами. Должно быть, это были те самые гости, о которых ранее упоминала Нацу. Дзюн подобострастно беседовал с ними. Она слышала, как он несколько раз обращался к ним «Ваши Высочества», что указывало на их принадлежность к японской императорской семье. А значит, высшие эшелоны государства проявляли большой интерес к сегодняшнему событию.

Стоя за раковиной в глубине комнаты, какой-то врач тщательно мыл руки. Хироми видела только спину мужчины, но по фигуре сразу же узнала своего мужа. Его медленные и степенные движения напоминали жесты жреца, готовящегося к жертвоприношению.

Со рвением новичка, стремящегося произвести хорошее впечатление, Хироми помогала медсестрам дезинфицировать операционный стол. Зажимы всех размеров, скальпели, пилы, ножи и ножницы ждали своего часа на небольшом передвижном столике.

Персонал хранил почти религиозное молчание. На напряженных лицах отражалась глубокая сосредоточенность, а когда Хадзимэ подошел к ним, их разом охватило волнение. Хироми не удивилась бы, если бы они выстроились по стойке смирно.

Однако доктор, казалось, никого из них не замечал, и меньше всего Хироми. Медсестры были для него всего лишь инструментами вроде скальпеля или зажима. Хадзимэ повернулся к Нацу.

– Приведите номер шестьсот шестьдесят два, – приказал он.

– Сию минуту, достопочтимый доктор Такеши.

Старшая медсестра сняла трубку настенного телефона у входа в палату, чтобы передать приказ Хадзимэ. Затем, повернувшись к Хироми, сухо сказала:

– Принеси ведра с формалином из кладовки. Пошевеливайся.

Хироми пошла в небольшую примыкающую комнатку, куда только что нетерпеливым жестом ее послала Нацу.

На кафельном столе, на самом видном месте, стояло несколько ведер с прозрачной жидкостью. Хироми схватила два из них, задержав дыхание из-за удушающего запаха.

Ее внутренности резко скрутило. Она знала, что формалин используется для консервации тканей и органов, особенно при вскрытиях на факультете медицины.

Однако она сомневалась, что члены императорской семьи проделали бы такой путь, чтобы присутствовать на обычном вскрытии.

Хироми достаточно знала о японской армии, чтобы понимать, что их злодеяния не знают границ.

У нее было предчувствие: то, что должно было произойти в операционной, бросит вызов человеческой морали. А ее отношение к мужу изменится навсегда, хотя она всем сердцем надеялась, что ошибается и что присутствие Хадзимэ не даст ситуации выйти из-под контроля. Тогда она пообещала себе: что бы ни случилось сегодня вечером, она не отступит. Она посмотрит правде в глаза и поступит соответственно.

Но она была одна. Беспомощная и уязвимая. Ей необходимо было оружие. Хироми оглянулась вокруг себя, быстро оценив запасы. Шприцы, таблетки, склянки непонятного назначения. Она попыталась расшифровать их этикетки, столкнулась с непонятными научными терминами. И когда она в отчаянии уже собиралась выходить, две надписи привлекли ее внимание:

Опиум.

Хлорид ртути.

Слабая улыбка озарила ее лицо. Хадзимэ использовал эти вещества, чтобы сделать смертельную инъекцию тому солдату с ампутированными конечностями в день их первой встречи.

– Нагата! Что вы делаете?

Хироми вздрогнула. Нацу звала ее из операционной голосом, который не предвещал ничего хорошего. Она схватила по дозе каждого препарата и второпях смешала их в шприце, который сунула поглубже в карман.

Когда она вернулась в операционную, медбратья мощного телосложения укладывали номер шестьсот шестьдесят два на операционный стол.

Сердце Хироми похолодело и застыло, покрывшись коркой льда. Она не понимала, как ее держат ноги. Она поставила ведра с формалином возле стола, не обратив внимания на взбешенный взгляд Нацу.

Номер шестьсот шестьдесят два оказался женщиной.

Женщиной, которую она знала.

Матерью Цзиньцзюй, ее бывшей служанки. Женщиной по имени Чуньхуа. Хироми периодически заходила к ней в гости во время своих поездок в деревню.

Все было как в тумане: Хадзимэ со скальпелем приближался к крестьянке, а Нацу вынимала хирургическую пилу.

Правда обрушилась на нее со всей силой и была столь невыносимой, что разум поначалу отказался ее принять. Сердце упало, ведь все доверие, которое она испытывала к мужу, отцу будущего ребенка, тому, кого она считала своей опорой и пристанищем, разбилось вдребезги.

Хадзимэ намеревался провести вскрытие.

Не на трупе, как это было принято.

А на живом человеческом существе.

– Привяжите самку марута, – приказала Нацу.

Марута.

Ей вспомнились слова, которые цинично использовал Хадзимэ.

Морские свинки. Лабораторные крысы.

Чуньхуа ремнями привязали к операционному столу. Она не сопротивлялась, но в ее взгляде сквозило бесконечное презрение. Хироми была поражена достоинством жертвы. Палачи забрали у нее даже имя, низвели до жалкого номера, и все же она нашла в себе силы противостоять им.

– Черти японские! – изрыгнула она на китайском.

Хироми ошеломленно смотрела, как Хадзимэ разрезает кожу несчастной чуть выше колена. Чуньхуа стиснула зубы и исступленно смотрела на него.

Хироми не могла пошевелиться. Вопреки очевидному, часть ее все еще надеялась, что это была ужасная ошибка, что Хадзимэ не способен на такой ужас, что он не причинит вреда Чуньхуа, а исцелит ее. Да, исцелит. Возможно, крестьянка серьезно больна, возможно, ей срочно нужна операция?

Но, когда Нацу протянула Хадзимэ хирургическую пилу и тот начал резать кость пленницы, не вколов ни малейшей анестезии, когда несчастная женщина издала вопль, который не умолкнет до последнего ее вздоха, Хироми подскочила.

К ней внезапно вернулись рефлексы опытного репортера. Другая версия ее самой, более быстрая и эффективная, взяла ситуацию под контроль.

Хадзимэ и Нацу застыли, широко раскрыв глаза от ступора. Медсестры отчаянно ахнули. Пара широкоплечих медбратьев, отступивших, чтобы не мешать Хадзимэ, не успели вмешаться.

На долю секунды муж был в ее полной власти. Эту долю секунды она мешкала, не решаясь воткнуть шприц в его тело, а потом передумала. Врачи, завороженно наблюдавшие за происходящим, дьявольская база, функционировавшая день и ночь… Тело Хадзимэ не успело бы остыть, как другой помешанный врач закончил бы работу за него.

Но она могла еще помочь Чуньхуа.

У нее был выбор.

Ужасный, постыдный выбор.

Хироми толкнула Нацу к Хадзимэ и резким, но точным движением ввела в руку пленницы смесь опиума и хлорида ртути.

Потребовалась всего пара секунд, чтобы успокоить ее. Сильные судороги, сотрясавшие ее конечности, почти мгновенно прекратились, а безмолвная благодарность смягчила ее лицо, искаженное болью. Хироми схватила ее за руку и сжала изо всех сил.

– Простите меня, – прошептала она на китайском.

Хироми почувствовала, как силы покидают ее, когда Чуньхуа испустила последний вздох. По ее лицу струились слезы, она упала на колени перед телом несчастной женщины. Пустой шприц выскользнул из ее ладоней, с глухим стуком упав на кафельный пол. Сильные руки схватили ее за плечи и грубо дернули назад. Она услышала крик Нацу и спокойный, слишком спокойный голос Хадзимэ, который приказал отвести ее в его кабинет.