За несколько дней до назначенной для трансплантации даты, пока Чэнь и Хайфэнь проводят время с Амой, а малыш Кензо – с папой, я веду Вэньсюй в Золотой храм, знаковое для Киото место.

Мы с Вэньсюй часто гуляем по городу с остальными или, как сейчас, только вдвоем.

Я чувствую ее сдержанность, словно мое родство с Хадзимэ остается барьером, который сложно преодолеть. Но мне кажется, что с каждой совместной прогулкой мы понемногу становимся ближе. Бо́льшую часть времени мы молчим, но это не тягостное молчание. С моей точки зрения, оно скорее приятно: каждая из нас погружена в свои мысли, мы не пытаемся искать тему для разговора или изрекать банальности.

В парке при Золотом храме царит атмосфера безмятежности, ранний час гарантирует отсутствие толпы туристов.

Мы садимся на скамейку. Храм возвышается посреди озера, обрамленного пахучими соснами. Покрытые золотыми чешуйками своды, призванные воплотить идеальную красоту, сверкают в утреннем свете. Но мне больше нравится смотреть на отражение храма в зеленых водах озера. Та, другая пагода не так вычурна и своей зыбкостью больше похожа на подводный дворец. В окружении пышных кувшинок и камней, возвышающихся из воды словно миниатюрные острова, она будто живет собственной жизнью, игривой и таинственной.

Вэньсюй долго смотрит на золотого феникса на крыше пагоды, а потом заявляет охрипшим голосом:

– Я не знала, что в Японии таится столько красоты. Я часто задаюсь вопросом, как цивилизация, способная создать это великолепие, могла впасть в такое варварство во время войны.

На миг я задумываюсь над этими словами, а затем отвечаю:

– Быть может, варварство и красота в конечном счете не так уж далеки друг от друга.

И я рассказываю ей о том, как в тысяча девятьсот пятидесятом году один молодой монах поджег Золотой храм, сославшись на его красоту, чтобы объяснить свой поступок. Полиция арестовала его в тот момент, когда он собирался покончить жизнью, и он сказал, что так завидовал совершенству храма, что решил погибнуть вместе с ним.

Вэньсюй молча слушает меня. Вокруг нас летает стрекоза, а затем бросается к воде; ее крылья сверкают, будто хрусталь.

– Аматэрасу спрашивала меня о своем отце, – внезапно произносит моя спутница. – Ее мучает эта тема.

Мои ладони становятся влажными. Бедная Ама. За три дня до трансплантации, когда пора бы очистить голову и обрести хоть каплю спокойствия, ее продолжают терзать драматические обстоятельства рождения. Я кусаю губу. Как бы мне хотелось вернуть ей душевный покой.

– Что вы ей ответили? – спрашиваю я.

– Что никто не знает, кто ее отец.

Старательно избегая моего взгляда, сестра Чэня не отрывает глаз от золотой пагоды.

Я настаиваю:

– Что именно вам известно об этом?

Вэньсюй глубоко вздыхает:

– Все возможно. До ареста Вэньшань часто уходила из дома. Она возвращалась разрумяненная, с сияющим взглядом.

– Думаете, у нее мог быть возлюбленный?

– Все может быть. Она была настоящей красавицей. Сам племянник вашего императора обратил на нее внимание во время визита в Харбин. Когда речь зашла о браке, реакция Вэньшань была очень резкой. Может, она была тайно влюблена в другого мужчину. После этого события наш брат Юйжэнь отвез всех нас в деревню. Последовали ужасные недели. Вэньшань почти не разрешалось выходить из комнаты. Они с Юйжэнем постоянно ругались, она обвиняла его в трусости и предательстве. Только когда Юйжэня арестовали, она поняла, что он был агентом коммунистов, как и она сама. Он скрывал это от нее до самого конца, чтобы защитить. Она плакала от горя и гордости. Но было слишком поздно. Вскоре после этого ее стали искать люди «Кэмпэйтай». До сих пор не понимаю, почему они пощадили нас с Чэнем, они едва на нас взглянули. Их интересовала только Вэньшань. Помню победоносное выражение их лиц, когда они уходили вместе с ней. Я всегда думала, что им, должно быть, обещали большую награду за ее поимку.

Вэньсюй сжимает кулаки.

– Может, у Вэньшань и был мужчина, – продолжает она, – мужчина, от которого она могла забеременеть до ареста, а Юйжэнь обнаружил это и решил прервать их идиллию. Но в глубине души я знаю, что ничего такого не было. – Она переводит свой взгляд на меня, и в нем вспыхивает вся ее ненависть к оккупантам, цепкая, как негасимый уголек. – Мою сестру наверняка изнасиловали люди из «Кэмпэйтай» перед тем, как ее перевели в Пинфан, – заявляет она хриплым, как наждачная бумага, голосом. – У них так было принято.

После этих ужасных слов, которые, к несчастью, соответствуют одной из самых вероятных гипотез, повисает ледяная тишина. Я тяжело опускаю голову.

Если верить Хадзимэ, беременность Вэньшань была выявлена после прибытия в Пинфан. Но в какой мере можно верить преступнику, который лгал мне всю свою жизнь? Меня вновь охватывает ужасное подозрение. Неужели Хадзимэ насиловал свою пленницу во время ее заключения в «Отряде 731»? Эта мысль не выходит из моей головы. Вспоминается то, как надменно он это отрицал. Он любил только Хироми, желал только ее. Я цепляюсь за эту мысль, за единственный относительно ощутимый элемент, который у меня есть. Остается только прояснить, что было до Пинфана.

Вэньсюй хмурит брови. Ей не сидится спокойно, и она начинает нервно стучать по скамейке. И снова она избегает моего взгляда, неотрывно глядит куда-то вдаль. У меня стойкое ощущение, что она не все мне рассказала.

Я кладу руку ей на плечо. Она напряженно замирает.

– Расскажите ей, Вэньсюй. Расскажите ей все, что вы знаете. Нет ничего хуже незнания. Не бойтесь ее ошарашить. Она дочь Вэньшань, не забывайте об этом.