Хироми ощущала завистливые взгляды танцующих дам, обращенные к ее спутнику, их интерес, вызванный не только благородным происхождением принца или его дорогим костюмом. В ярком румянце на их щеках, в чувственных изгибах их тел, когда они вальсировали рядом с Юйжэнем Айсинь Гъоро, проглядывало их желание, обжигающее, словно пар сенто[7].

Принц улыбнулся.

– Волнуетесь? – прошептал он ей на ухо.

Он говорил на японском с непонятным акцентом; среди множества голосов, ежедневно звучавших на улицах Харбина, такого она еще не слышала.

– Почему я должна волноваться? – ответила она с вызовом.

Юйжэнь слегка сжал ее в своих объятьях:

– С Ёсико иногда нелегко. – Поскольку Хироми не отвечала, он продолжил: – Если позволите дать вам совет для интервью, не будьте слишком строги. Щепотка скандала, налет дерзости – это все, что нужно людям.

Легкость, с которой он произнес эти слова, ее задела. Призрак войны, на мгновение забытый, явился снова. Она подумала об участившихся церемониях в память о солдатах, павших на Тихом океане. Об их останках, которые несли по улицам в жестяных коробах, перевязанных белоснежными лентами. Изо всех сил она отгоняла вопрос, коварно проникавший в ее мысли снова и снова: способна ли Япония победить в этой войне? Она просто не могла подумать об обратном.

– Людям нужна надежда, – возразила она.

Юйжэнь весело посмотрел на нее:

– Надежда и скандал – поверьте мне.

За похождениями принца увлеченно следили секретарши из газеты, в которой работала Хироми. Поговаривали, что он якобы обрюхатил девушку из богатой китайской семьи. Обезумев от бешенства, отец девушки, по слухам, обрил голову несчастной, а затем выгнал ее из дома. Хироми содрогалась, думая о ней, беременной и испуганной. Без поддержки семьи что сулило будущее ей и ее ребенку?

– Скандал хорош, когда расплачиваются за него другие, – сухо ответила она.

На лице принца промелькнуло удивление. В течение нескольких секунд казалось, что этот укол пошатнул его уверенность в себе.

Его глаза сузились, пока не превратились в темные щелочки, и он захохотал. Пары по соседству с любопытством посмотрели на них. Кажется, сама Ёсико Ватанабэ наконец заметила Хироми и пристально вперилась в нее.

Хироми и Юйжэнь вернулись к столику одновременно с Ёсико и полковником Отака. Актриса бесцеремонно толкнула соседа справа, тот сделал вид, что сейчас упадет на пол. Она похлопала по свободному сиденью, пригласив Хироми присесть.

– Госпожа Ватанабэ, – сказала та, снова поклонившись, – большая честь для меня.

И снова во взгляде Ёсико сверкнула насмешка. Актриса зажгла сигарету, с наслаждением выдохнув дым. Хироми показалось, что крошечный ребенок, свернувшийся в глубине ее живота, съежился от запаха табака. Стараясь не дышать, насколько это возможно, она вынула свой блокнот и перьевую ручку из сумки и начала бодро задавать вопросы:

– Ваш последний фильм – это история китайского бандита, отказавшегося от преступных планов ради любви прекрасной японки. Это такой поэтичный способ показать гармонию между расами, которая царит в нашем прекрасном Маньчжоу-Го?

Ёсико одним махом выпила фужер шампанского, который полковник Осака только что ей налил.

– Так и есть, – сказала она. – Впрочем, японкам не мешало бы почаще спать с китайцами. Вы как считаете, госпожа Такеши?

Хироми ошарашенно на нее посмотрела. Было наивно сводить актеров к их ролям, но пропасть между образом Ёсико в ее голове и этой женщиной, дразнившей ее с высокомерной улыбкой на устах, совершенно сбила ее с толку. Она не могла расстаться с надеждой, что настоящая Ёсико, элегантность которой так ее восхищала, сейчас появится, как по волшебству, чтобы разрешить недоразумение.

И все же вульгарный ответ актрисы словно развязал языки ее спутникам. Полковник громко рассмеялся, а остальные стали обмениваться сальными шутками. Только принц Юйжэнь Айсинь Гъоро сидел молча, равнодушно допивая шампанское.

– Ну что ж, это любопытная особенность фильма, – в конце концов холодно ответила Хироми. – До сих пор героинями в кино были китайские или корейские сиротки, влюблявшиеся в прекрасного японского офицера. Почему не наоборот?

Ёсико покачала головой:

– Мадам Такеши, я шутила. Кино – это царство иллюзий. Вы считаете, что в реальной жизни уважаемая японка могла бы отдаться низшему существу, например китайцу? Кишику? С маньчжурами все иначе, конечно, – добавила Ёсико, властно накрыв рукой ногу принца. – Маньчжуры – раса захватчиков, как и мы, японцы.

Юйжэнь с непроницаемым лицом оттолкнул руку актрисы:

– Ёсико, вы пьяны.

Он бросил смущенный взгляд на Хироми, но та едва его заметила. Кишику. На нее со всей силой обрушилось это слово. На японском оно значило «дикий зверь». А в более широком смысле – низшее, по отношению к японской расе, существо.

И снова что-то сжалось в животе Хироми. На мгновение она почувствовала, как погружается в кромешную тьму, такую, что возникала в родительском доме в Канадзаве, когда она задергивала шторы блэкаут, в то время как весь город заклеивал окна в преддверии воздушных атак. Ей показалось, что она теряет зрение и вокруг сгущается безмолвие.

Невероятным усилием воли Хироми удалось прийти в себя. За столом повисла мертвая тишина. К ней устремились пристальные взгляды.

– Надеюсь на это, – твердо ответила она. – Надеюсь, что в том мире, который мы строим здесь, в Маньчжоу-Го, японка сможет любить китайца.

Ёсико расхохоталась:

– Мадам Такеши, какая вы развратница!

Актриса вынула бутылку шампанского из стеклянного ведерка на столе. Она наклонилась к Хироми, дыхнув ей в лицо алкоголем. Ее губы ядовито сверкали, словно те ягоды из сада Такеши.

– Позвольте, я помогу вам остудить пыл, – прошептала она. – Или это сделает Маньчжоу-Го.

Мгновение спустя дождь из шампанского хлынул на волосы Хироми. Он полился прямо в вырез ее кимоно, заструился по позвоночнику, забрызгал блокнот, ручку и даже сумку, испортив спрятанный амулет.