Чэнь потягивается и перекатывается на бок.

Как обычно после близости, он нежно, осторожно целует мои пальцы, один за другим.

Я лежу, широко распахнув глаза и подрагивая от удовольствия, мои чувства обострены.

Из приоткрытого окна долетает шум оживленной улицы. Время от времени мигающие вывески идзакая[5] и залов с пачинко[6] освещают футон, на котором лежат наши обнаженные тела. На крошечном столике, за которым мы ужинали, лежат остатки собы, купленной в маленьком ресторанчике на углу. Груда одежды, свернутой в небольшие рулоны, лежит у входной двери, рядом с приоткрытым чемоданом.

Хотя Чэнь немного старше меня, в его студии царит студенческая беспечность. Он кажется моложе и озорнее, и это мне по душе.

Я пришла к Чэню сразу после дежурства. Мы бы могли уехать из больницы вместе, учитывая наши графики, но мы пытаемся сохранить отношения в тайне. Доктор Чэнь Цзинь – временно откомандированный врач из китайской больницы Шэньяна, в Киото он проходит обучение по трансплантации костного мозга. Как заведующая гематологическим отделением, я – его руководительница и непосредственная начальница; другими словами, если бы наши отношения были раскрыты, это произвело бы неблагоприятное впечатление.

Я не в силах отвести взгляд от любимого. Прожитым годам (а им под пятьдесят) не удалось стереть в нем нечто юношеское, манящее и волнующее. Хоть он и прячет свою красоту под мешковатыми, плохо подогнанными костюмами, стоит ему раздеться, она бросается в глаза, пылкая и первобытная.

Я все еще поражена, как легко пришла ко мне любовь. В мои сорок пять Чэнь – мой первый мужчина. Скажем прямо, я не красавица. В моих чертах нет ничего примечательного, а любовь к сладостям быстро одержала верх над гибкой фигуркой, которая была у меня в детстве. Кроме того, все свое время до сегодняшнего дня я посвящала учебе, работе и совершенствованию в своей области. Эта цель всегда была важнее остального.

Может быть, я не считала себя достойной любви. Но с Чэнем, увлеченная ученая, врач, посвятившая себя пациентам, какой я была, разрешила себе быть женщиной.

Я прислоняюсь лицом к любимой спине, вожу пальцем по шрамам, испещрившим ее, глубоким бороздам, которыми покрыта его янтарная кожа.

Не так давно Китай был охвачен культурной революцией. Мужчина, которого я люблю, носит ее отметины. Будучи врачом, он разделил тяжелую участь интеллигенции. И провел много лет в китайской провинции «на перевоспитании» как «контрреволюционер» и «враг народа».

Он рассказал мне об этом лишь однажды.

«Это случилось со мной там», – просто пояснил он, показав шрамы на спине. Слово «это» вмещало в себя столько горя, унижения и стыда, что у меня пропал дар речи. Не в силах говорить об «этом», я пытаюсь компенсировать недостаток слов ласками, прикосновениями и любовью к этому измученному телу, которого мне всегда мало.

Я целую затылок Чэня, чувственную ямку прямо под линией волос. Его кожа дрожит под моими губами, словно пытаясь вернуть мне этот поцелуй. Мне вдруг хочется рассказать ему о сестре, о нашей внезапной встрече и о тревоге, которая начинает душить меня при мысли, что я не смогу ее спасти.

Но я не решаюсь.

Часть меня боится его разочарования. Я не готова, по крайней мере пока, рассказать о причинах, из-за которых Аматэрасу исчезла из моей жизни тридцать лет назад, когда мне было пятнадцать, а ей – восемнадцать.

А еще у меня нет желания говорить о болезни. Не сегодня вечером. Не в наше последнее свидание.

Завтра Чэнь улетает в Китай. Он добровольно участвует в кампании вакцинации в труднодоступных деревнях, это наша последняя ночь перед разлукой на несколько месяцев.

После его возвращения я бы хотела познакомить его с отцом.

Собрать вместе двух самых важных своих мужчин.

И все же я бы солгала, сказав, что подобная перспектива меня не пугает.

Во время войны мои родители жили в Китае. А точнее, в Маньчжурии, на севере огромной страны. Там они и встретились.

Я не много знаю о тех годах, кроме того, что, как и остальным японцам, отъезд из Маньчжурии дался им с трудом. Они были очень привязаны к этому краю, хотя и не проявляли особенных чувств к китайскому народу. Стыдно сказать: отец – старой закалки и настолько привержен тому, что он называет «чистотой японской расы», что презирает иностранцев.

Но я уже решила представить ему Чэня и, если нужно, обойтись без его одобрения.

Пара месяцев вдали друг от друга пройдет быстро – пытаюсь себя убедить. Тем временем я должна сосредоточиться на том, что важнее.

Спасти Аму.

И насладиться последней ночью вместе.

Сила притяжения Чэня подобна приливной силе луны.

Мои поцелуи все настойчивее, грудь приподнята, а с губ слетают непристойные вздохи.

Чэнь улыбается. С проворством тигра он разворачивается ко мне и лихорадочно натягивает презерватив. Мы снова сплетаемся в объятьях. На улице темнеет, а мигание вывесок становится все ярче. Флуоресцентное свечение игриво окрашивает наши тела то в один, то в другой цвет.