Музыка сделалась громче.

Под пение мощного хора и гипнотический бой барабанов раздались звуки флейты.

Появился главный актер, ситэ.

Он медленно пересек деревянные мостки, ведущие к сцене.

Поначалу неясный темный силуэт постепенно приближался к свету, с каждым шагом являя свое великолепие.

Морщины, избороздившие его маску, напоминали меандры рисовых террас. Огромная белая грива спускалась до пояса. Парчовое кимоно сияло бесконечными отблесками, мириадами мерцающих пятен, которые переливались, принимая форму озер и лесов, тайфунов и пожаров.

Сидевшая в заднем ряду Хироми завороженно смотрела на сцену. Единственное, что ей нравилось в этих краях, – маленький театр но в деревне Того и труппа актеров-любителей. Хадзимэ всегда возвращался с базы слишком поздно, чтобы сопровождать ее, но Хироми ни за что на свете не пропустила бы спектакль – миг благодати в белой и промозглой вселенной, которая стала ее домом.

В зал проскользнула тень, сев на свободное место рядом с Хироми. Она узнала доктора Дзюна Ямана. Он слегка поклонился в знак приветствия и тоже увлекся действием.

В тот вечер ситэ играл призрака старого воина, павшего в бою: он умолял помочь его душе обрести покой.

С каждым поворотом головы маска актера словно меняла выражение: то вбирала боль проклятой души, то обретала в приступе гордости надменные черты самурая, кружащегося в боевых доспехах. Движения ситэ, то замедленные, то резкие, отражали разлад в душе героя, неспособного порвать со славным прошлым и смириться с поражением и смертью. Хор музыкантов затянул скорбную песню.

Мрачная атмосфера полностью соответствовала той, что царила на базе в тот день марта тысяча девятьсот сорок пятого года.

Иводзима пала, а Токио, пострадавший от бомбардировок союзников, был охвачен огнем. Точных данных о числе жертв, как обычно, не было. Обитатели базы предпочитали осуждать безнравственность противника и утверждать, что эти разрушения – лишь небольшая превратность на пути к победе.

Несмотря на наступление союзников и то, что срок беременности Хироми перевалил за первый триместр с его неизвестностью и достиг четвертого месяца, в ее сознание проникала смутная тревога.

Бомбардировка Токио раздавила ее. В этом городе никто не судил о ней по китайской крови, по той четверти крови, из-за которой она все детство была чужачкой. Там две ее ипостаси – японская и китайская – могли сосуществовать. Оглядываясь назад, она понимала теперь, что толерантность была лишь химерой, свойственной большим городам, такой же искусственной, как толстый слой белил, которые гейши наносят на лицо. И все же она вспоминала о Токио с ностальгией первой любви.

Но не только разгром японской столицы был причиной ее тревоги.

* * *

В последнее время по ночам, не в силах заснуть, она взяла привычку пить горячий чай и через окно в гостиной наблюдать за военным комплексом.

Изрыгающая обильные клубы дыма крепость, казалось, дразнит ее за завесой тайны.

Ночь за ночью повторялась одна и та же схема. К двум часам колонна полностью крытых военных грузовиков взбиралась по улице и, преодолев рвы и ограду, проникала на базу. Приоткрытые массивные ворота тут же с грохотом захлопывались, а гортанные голоса начинали выкрикивать приказы.

Накануне, стоя в очереди в бакалее, она услышала странный диалог врачей:

– У вас хватает дров, уважаемый доктор Сабуро?

– Мы завалили немало марута. К счастью, пришла новая партия.

Они обменялись понимающими улыбками, а Хироми, делая вид, что выбирает овощи на прилавке магазина, терялась в догадках. Как связана деятельность комплекса с обычными дровами?

Она задала этот вопрос Хадзимэ тем же вечером, пока он наслаждался приготовленной ею закуской. На слове «марута» палочки Хадзимэ на мгновение зависли, а затем, как ни в чем не бывало, завершили свою траекторию к его рту.

– На жаргоне базы, – ответил он, – марута – это морские свинки. Лабораторные крысы, если угодно.

Хироми обратила внимание на его взгляд. Непроницаемый, скрытный. Словно взгляд незнакомца. Она вдруг осознала, что они постепенно отдаляются друг от друга, хотя никогда не жили вместе так долго. Не то чтобы их любовь исчезла, но ее муж был сильно поглощен чем-то в Пинфане.

Дожевав, Хадзимэ пошел спать, извинившись за то, что больше не может бодрствовать. Рабочий день его утомил, а на следующий ему нужно было рано вставать.

Хироми осталась сидеть в просторной гостиной на первом этаже дома. Она задумчиво посмотрела на полку, где стояла ваза Юйжэня. Золотистый узор подчеркивал красоту росписи с драконами и фениксами, и ваза показалась ей еще восхитительнее, чем прежде. Этот предмет – все, что осталось у нее от Юйжэня, опустошенно подумала она. Принц манипулировал ею, но еще он на многое открыл ей глаза, за это она будет ему вечно благодарна.

Но так ли верна эта мысль, как ей хотелось верить? Действительно ли ее глаза открыты или она продолжает обманываться? Правильно ли она поступила, последовав за Хадзимэ в столь отдаленные места? С тягостным сожалением она вспомнила потайную дверь в глубине сада особняка Айсинь Гъоро.

Она мучилась сомнением; от этого веяло холодом больше, чем от зимы, которая, по ощущениям, никогда не закончится.

Что же в действительности происходило в Пинфане? Вопросы терзали ее все больше.

Хотя она возненавидела это место в тот же момент, как здесь оказалась, она не решалась об этом задуматься.

В первые недели она предполагала, что речь идет о чем-то вроде передовой больницы, где лечили тяжело раненных солдат, а параллельно проводили медицинские исследования.

Правда, линия фронта находилась в тысячах километрах от Маньчжоу-Го.

А подозрительных деталей становилось все больше. Тошнотворный дым. Запрет на вход на территорию комплекса под страхом смертной казни. Секретные эксперименты, которые должны были обеспечить победу Японии. Ночные конвои. А теперь еще и эта история с марута.

Хадзимэ только что солгал ей, Хироми сразу это поняла.

Она всегда была уверена в том, что ее муж непогрешим, даже после приезда в Пинфан. Это место сразу же вызвало у нее интуитивное отторжение, но тот факт, что здесь работал Хадзимэ, придавал ему видимую благопристойность.

Но что она об этом знала на самом деле?

Насколько хорошо она знала своего мужа?

Хироми влюбилась в молодого самоотверженного врача, который облегчал боль тяжело раненных на поле боя. Она увидела прообраз героя или, по крайней мере, нечто близкое. В первую встречу она отвергла эту зарождающуюся любовь: ей еще слишком много предстояло прожить, прежде чем связать судьбу с мужчиной.

Три года спустя в Канадзаве она снова столкнулась с Хадзимэ – высокопоставленным офицером, приехавшим вернуть личные вещи погибшего товарища его скорбящей семье. Ее до сих пор пробирала дрожь, когда она вспоминала, как он произнес ее имя, узнав на улице:

– Хироми-сан.

В том хриплом, слегка дрогнувшем голосе промелькнуло все, что было между ними: полевой госпиталь на Янцзы, борьба со смертью и последовавшие за этим страстные объятия. Под его суровой военной выправкой, под кажущейся сдержанностью жестов она сразу увидела, что его чувство к ней не ослабло. Напротив, оно стало сильнее, чем когда-либо, и она была готова на него ответить.

На этот раз необходимость брака была очевидна. Призванный в ряды прославленной Квантунской армии, Хадзимэ уехал в Маньчжурию через неделю. Он навещал ее в коротких отпусках. Они любили друг друга в перерывах между разлукой: этот ритм продолжался и после переезда Хироми в Харбин.

Но сегодня под ее ногами разверзлась пропасть неизвестности.

* * *

На сцене ситэ готовился сыграть кульминационный момент драмы – собственную смерть.

Каждый его жест, нарочито медленный, был словно вне времени. Взгляд через тонкие прорези маски источал бесконечную печаль.

Ситэ в последний раз повернулся вокруг себя, затем пошатнулся. Дрожащей рукой он прерывисто раскрывал и закрывал веер, подражая неуклюжим ударам меча.

Флейта заиграла душераздирающую мелодию, и поверженный самурай упал на колени, словно ветка, сорванная ветром.

По залу пронесся поток ледяного воздуха.

Хироми подавила крик. Дзюн, нахмурившись, вопросительно посмотрел на нее. Она заставила себя обнадеживающе покачать головой. Это был всего лишь ветер. Еще недавно он хлопал дверьми небольшого театра, но один порыв, более сильный, чем остальные, все же проник внутрь.

На самом деле ее тревога достигла такой степени, что она ощутила невыносимое чувство подавленности. Словно ее погребла под собой, сдавила ей конечности, стеснила дыхание и закрыла все горизонты каменная осыпь.

В тот же миг ребенок впервые зашевелился в утробе Хироми, сделав сильный пинок.

Она вздрогнула, охваченная чувством такой мощи, что глаза наполнились слезами. Она попыталась сделать глубокий вдох, но горло и легкие сдавило спазмом. Затем удушье слегка отступило, словно угроза даровала ей передышку, и тонкая струйка воздуха смогла прорваться в парализованное тело.

Дыхание постепенно восстановилось. Хироми провела рукой по животу и погладила его крошечного жителя. Она представила свернувшегося калачиком малыша с большим пальцем во рту и закрытыми веками, нежными, словно лепестки сакуры, и попросила у него прощения за приступ слабости.

Ребенку понадобится сильная и смелая мать.

Она не могла просто сидеть сложа руки и ждать окончания войны, прикрываясь беременностью.

Ей нужно было выяснить, что происходит на базе.