На лице зятя, вернувшегося вечером из больницы, выражение крайней усталости. Быть рядом с больным, ежедневно погружаться в больничную обстановку – изнуряющий опыт для близких. Многие ломаются, физически и эмоционально. Но Ёити не отступит от своего решения. Он там ради жены и останется до самого конца.

Я прикладываю палец к губам, даю понять, что малыш Кензо крепко спит. Несмотря на глубокую усталость, Ёити находит силы улыбнуться и в знак победы показывает большой палец, значит, состояние Амы не ухудшилось. Переливание позволило выиграть немного времени, сестра борется как львица.

Шурин участливо спрашивает меня о здоровье; заверяю его, что все в порядке, после чего, как обычно, машу на прощание. Это значит, что завтра я буду тут, чтобы посидеть с Кензо, что бы ни случилось. Разумеется, я рассказала Аме и Ёити, что у меня ВИЧ, и, если бы они не захотели оставить со мной Кензо, я бы держалась в стороне. Но они заверили меня, что для них это не имеет значения, и я с радостью взяла на себя роль тети.

Надев обувь и пальто, я выхожу из дома, как можно тише закрыв за собой входную дверь.

Стоило ступить за порог, как на меня хлынул дождь. Я раскрываю зонтик и оглядываюсь по сторонам. Вокруг никого. Похоже, не только поздний час, но и погода отпугнули журналистов, осаждавших меня с тех пор, как я предала огласке письмо Дзюна.

Иду в сторону своего района. Загадочный золотистый свет падает от уличных фонарей на залитую дождем дорогу. Огоньки в лужах напоминают бумажные фонарики, которые пускают по рекам на Обон, праздник мертвых. Испугавшись мыслей о смерти, я ускоряю шаг. Завтра, пока Ёити с Амой будут в больнице, отведу Кензо в храм, мы помолимся о том, чтобы поскорее найти подходящего донора.

Дальше по улице на дне водосточной канавы лежит газета, заголовки почти смыты дождем, но их все еще можно разобрать:

«Необоснованные заявления Юны Такеши».

«Обвинения – выдумка», – возражает доктор Хадзимэ Такеши.

Я пожимаю плечами. Уже месяц после моих откровений не утихают споры. Хотя некоторые считают меня смелой, а мой поступок – достойным похвалы, большинство соотечественников обвиняют меня в том, что я разбередила старые раны Китая и Кореи: разве Япония многократно не извинялась за преступления Императорской армии? Разве Хиросима и Нагасаки не стали стократной расплатой за наш долг? Националисты и правые кричат об измене. Что касается больницы, то мое отстранение заменили на увольнение.

В особенности меня критикуют за отсутствие доказательств о предполагаемых зверствах «Отряда 731». Упрекают в том, что я верю бреду обезумевшего от болезни старика. Некоторые даже утверждают, что я полностью выдумала письмо Дзюна.

Я же жалею лишь об одном: что не очнулась раньше. Я знала, что в период войны отец был военным врачом в Маньчжоу-Го. Меня должны были взволновать те немногие голоса, которые пытались пошатнуть стены, возведенные нашей страной с ее статусом жертвы ядерных ударов, вокруг ее криминального прошлого. В тысяча девятьсот восемьдесят первому году вышла книга, осуждавшая преступления «Отряда 731». Охваченные чувством вины старожилы Пинфана прервали свое молчание.

Но вещественные доказательства деятельности Отряда были уничтожены, а риторика отрицания была слишком сильна. Как и большинство людей, занятых повседневной суетой, из трусости и соображений удобства я не интересовалась этим вопросом. Не стоит обманываться: мои заявления стали резонансными исключительно из-за моей репутации в мире медицины и благодаря хорошему освещению в СМИ награды Японской Академии.

* * *

После доброй четверти часа ходьбы начинает ощущаться усталость за день, и я решаю свернуть на узкую мрачную улочку, чтобы сократить путь домой. Поднявшийся ветер задувает в спину, словно подталкивая в том же направлении.

Стоило сделать пару шагов, как я вздрагиваю из-за глухого шума позади. Я оборачиваюсь, мне не по себе.

Я никогда не любила это место после наступления темноты: мрачные деревянные дома и магазины с опущенными шторами, словно спящие в тишине и мраке. После восьми вечера здесь обычно нет ни души, и я ни разу не видела, чтобы эту улицу освещал хоть один уличный фонарь или неоновая вывеска.

Однако, сколько бы я ни выискивала в темноте животное или предмет, который могло бы повалить ветром, например доску или мусорный бак, я не вижу ничего необычного. Слышен лишь гипнотический шум дождя, стучащего по жестяным крышам, и завывание ветра между нежилыми зданиями.

Ругаюсь на себя. Сейчас не время психовать! Наверняка это кошка или крыса, она уже успела убежать и спрятаться. Мне нужны нервы покрепче, если я хочу и дальше поддерживать Аму, Ёити и Кензо.

Я ускоряю шаг, чтобы поскорее свернуть с переулка, и наконец выхожу на свет своей улицы с таким ощущением, будто вернулась в цивилизацию.

Оказавшись в квартире, я иду в спальню с единственным желанием рухнуть в кровать.

Пока иду по коридору, тишину пронзает телефонный звонок. Аматэрасу. С подступившим к горлу волнением, опасаясь плохих новостей, я тороплюсь в гостиную, но в трубке раздаются лишь холодные гудки, как будто собеседник уже повесил трубку.

Вероятно, ошибка. Возвращаюсь в спальню.

Открыв дверь, я застываю на пороге, сбитая с толку.

Кажется, дождь и ветер усилились. Яростный порыв стихии с воем врывается через широко распахнутое окно, разметав все в комнате. Ставни, подпрыгивая, словно марионетки, равномерно ударяются об оконную раму. Блестящий от дождя паркет будто плачет.

У меня сжимается горло.

Кажется, я все же закрывала окно перед тем, как уехать. Это почти точно: я всегда запираю все на замки.

С головы до ног пробегают мурашки, как будто я не одна, а в комнате есть кто-то посторонний.

Приди в себя, Юна. Наверняка, уходя, ты забыла закрыть окно, так и есть.

С досады делаю несколько шагов к окну и закрываю ставни. Ноги холодные и влажные от ходьбы по мокрому паркету, неприятное ощущение распространяется по всему телу.

С подозрением осматриваю комнату. Кажется, все в порядке: аккуратно заправленная кровать, книги на местах на полке, торшер стоит вертикально в углу.

Я морщу нос.

Нет.

Необычно что-то другое.

Воздух… Теперь, когда я закрыла окно, мне в ноздри внезапно со всей силой ударяет смрад разложения, свежесть ветра и дождя не может скрыть его.

Резко сдергиваю одеяло с кровати.

У меня вырывается крик.

Похожая на мерзкую плюшевую игрушку, на простыне лежит дохлая крыса. Ее когтистые лапы, слегка сжатые, вытянуты вдоль неподвижного тельца. Острый резец торчит из искривленной пасти, словно смерть застала животное в последней попытке укусить.

На простыне черным выведено послание:

«В следующий раз это будешь ты».