Хироми ударила сапогами один об другой, чтобы стряхнуть снег, и вошла в бакалею, не снимая рукавиц. Чтобы согреть окоченевшие, посиневшие руки, уйдет уйма времени.

Жены военных и несколько медсестер уже стояли в очереди у ящиков с провизией. В деревню Того – так называлось место, отведенное под жилье сотрудников базы и их семей, – ежедневно привозили отборный провиант. Консервированный лосось, конфеты, грибы шиитаке, икра, пучки редиски, сахарный песок и масло – лучшие продукты Маньчжоу-Го отправляли прямиком сюда.

После появления Хироми последовало несколько поклонов напоказ.

Она была не глупа. Ее терпели только потому, что она была женой одного из самых высокопоставленных военных врачей на базе, но скандальная слава о ней после ареста, очевидно, дошла и сюда. Впрочем, лицемерили не все. Женщина по имени Нацу, представленная ей как старшая медсестра, бросила на нее откровенно ненавистный взгляд.

Доктор Дзюн Яман, один из ближайших коллег Хадзимэ, потягивал чай за прилавком. Молодой доктор был единственным, кто здоровался с ней приветливо.

Но она ходила в бакалейную лавку не для того, чтобы восполнить жажду человеческого тепла, и не для того, чтобы запастись провиантом. Хадзимэ несколько раз предлагал, чтобы покупки им, «учитывая ее состояние», доставлял сын бакалейщика.

Нет.

Она приходила послушать чужие разговоры в надежде почерпнуть хоть какие-нибудь сведения об ужасном сражении на Филиппинах.

Согласно официальной версии, Япония понесла лишь ограниченные потери, в то время как потери противника были значительно больше. Точных данных об итоговом числе погибших никто не приводил, но генеральный штаб слепо верил в победу.

Чаще всего прославлялась жертвенность молодых пилотов, которые пикировали на своих самолетах прямо на американские суда. Камикадзе. Дочь доктора Танеды вязала им белые шарфы. С пылом возлюбленной она порезала себе палец, чтобы своей кровью раскрасить восходящее солнце родины.

– Они с честью умрут в бою! – кричала она. – Порадуемся за них!

Однако с каждым днем лица жен военных становились все печальнее. В разговоры просачивалась тревога, непреклонная, словно морской прилив, и Хироми догадывалась, что солдат, павших на фронте, – десятки тысяч.

Конвульсии агонизирующей нации разрывали ей сердце. Она ежедневно молила Будду даровать императору Хирохито прозорливость, заставить его подписать безоговорочную капитуляцию, пощадить невинных, которых не успело смести под собой смертоносное безумие войны. Каждой клеточкой своего существа она ощущала приближение ужасного события, последнего взрыва насилия, разрушительная сила которого превзойдет все границы мыслимого.

Она опасалась неизбежного, но в глубине души жаждала его. Ей нужно было верить в уничтожение – не Японии, а преступного режима, втянувшего ее в этот водоворот огня и крови. Питать надежду на то, что ее ребенок сможет вырасти в мире, свободном от зверств, свидетельницей которых она стала. В мире, где они с Хадзимэ смогут начать все сначала и переписать свою историю.

Она сосредоточилась на разговорах между женщинами, стоявшими в очереди перед ней.

– Американцы начали бомбардировки Иводзимы, – говорила одна и них. – Муж был там, когда генерал Исии узнал об этом по радио вчера.

Иводзима. Хироми сняла варежки и подышала на онемевшие пальцы, чтобы восстановить кровообращение. Она смутно представляла себе остров, его стратегически выгодное расположение в тысяче километров от Токио. Если бы американцам удалось захватить этот опорный пункт, бомбардировка Японского архипелага стала бы пугающе легкой. Эта ужасающая для мирного населения перспектива все же могла ускорить окончание войны. По ее спине пробежала дрожь надежды.

Словно прочитав ее мысли, Нацу внезапно обернулась к Хироми.

– Этим подонкам нас не напугать, так ведь, госпожа Такеши?

Медсестра пристально смотрела на нее своими глазами навыкате из-за запотевших очков. Хироми, не моргнув, встретила ее взгляд.

– Сто миллионов японцев готовы умереть вместе, – ответила она.

* * *

Когда Хироми вышла из лавки с мешком провианта, порыв ветра хлестнул ее по лицу. Она никогда не испытывала столь пронизывающего холода. Ветер задувал под пальто и через многочисленные слои одежды впивался в каждую пору кожи. Здешний снег не был мягким. Колючие, словно осколки стекла, смешанные с градом снежинки кружили вокруг нее в воинственном танце, безжалостно покалывая щеки.

– Госпожа Такеши? – Дзюн Яман вышел следом за ней из бакалеи. Он неловко махнул на ее сумку. – Позвольте вам помочь.

Не говоря ни слова, она протянула ему свою ношу. Они побрели через деревушку Того. Усадьба Такеши находилась в стороне от остальных домов. По соседству стоял лишь огромный дом доктора Исии, директора базы и непосредственного начальника Хадзимэ, человека, к которому вся база испытывала почти религиозное почтение.

Яман не стал заводить разговора, и она была ему за это признательна. Все ее внимание привлекли вызывающие тревогу очертания военной базы в паре сотен метров к северу от дороги.

За рвами и стенами, унизанными колючей проволокой, простиралась, казалось бы, необъятная территория. Из высоких труб постоянно валил густой дым, наполняя окрестности ужасным смрадом – Хироми теперь узнавала тысячекратно усиленный, немного едкий запах, который она чувствовала на одежде Хадзимэ, когда тот приезжал к ней в Харбин. Днем и ночью за окрестностями наблюдали тяжело вооруженные часовые, что дразнило ее журналистское чутье. Что же происходило в этой крепости?

«Это зона засекреченных научных исследований, – в день приезда объяснил ей Хадзимэ, когда снимал повязку, наброшенную на глаза. – Запретная зона. Каждого, кто проникнет туда без разрешения, – добавил он серьезным тоном, – ждет смертная казнь».

Однако у огромного количества людей такое разрешение, похоже, было. Ежедневно сотни военных врачей, медсестер и ученых выходили за пределы деревни Того, чтобы попасть на базу. Ежедневно сюда приходили эшелоны по дороге или через железнодорожную ветку, идущую через деревню.

Увидев свой дом, она согнулась пополам, внезапно закашлявшись. Дым, исходивший от комплекса, становился все гуще и обжигал ей легкие.

– Госпожа Такеши?

Дзюн Яман с беспокойством смотрел на нее. Она выпрямилась и взяла у него робко протянутую сумку.

– Пустяки, – ответила она. – Мы пришли. Спасибо за помощь.

Молодой врач молча пошел в темноту, а Хироми вошла в дом и зажгла весь свет в гостиной.

Хадзимэ старался создать уютную, элегантную обстановку. Он купил новую мебель, восстановил буцудан. Каким-то чудом надгробная табличка бабушки Хироми осталась целой, а вот защитная статуэтка, которую она достала в храме после выкидыша, развалилась на части – она пыталась не видеть в этом плохого предзнаменования для нынешней беременности. Хадзимэ перевез все ценные предметы, которые удалось спасти от перестрелки, в том числе вазу Юйжэня, принятую за новое приобретение Хироми у антиквара.

И все же ей не удавалось почувствовать себя здесь как дома.

Она неподвижно постояла у окна, положив руку на свой округлившийся живот. Наличие живота здесь казалось ей неуместным, какой-то аномалией.

Ее мысли обратились к погибшим и пропавшим без вести. Маленькая корейская девочка, старик-китаец, Бао, Вэньшань, Юйжэнь… В этот унылый февральский вечер они казались близкими. Слишком близкими. Ей чудилось, что она слышит их крики сквозь завывание ветра. Как будто они обвиняли ее в том, что она предала их страдания и борьбу против жестокости оккупации, оставшись на этой японской базе.

А дети, которым она преподавала японский в Харбине? А Цзиньцзюй и ее семья? Что с ними стало? Они были в безопасности или тоже стали жертвами варварства?

Обычно ей удавалось оттолкнуть эти мысли, удержать прошлое на расстоянии, повторяя себе, что она здесь из-за преданности мужу и их будущему ребенку. Что конец войны уже близок.

Но в тот вечер этот аргумент не принес ожидаемого утешения.

Термометр за окном показывал двадцать градусов ниже нуля. Несмотря на отопление, включенное на максимум, Хироми дрожала. Прилив оптимизма, охвативший ее после того, как она узнала об американских маневрах на Иводзиме, вдруг показался преувеличенным. На улице снег превращался в снежную пургу, а ветер разгонял дым из труб базы. Как бы она ни старалась успокоиться, в голове множились вопросы. Откуда берутся эти облака? И откуда мог исходить этот тошнотворный запах?

Хадзимэ вернулся после полуночи с блуждающим взглядом и лопнувшими сосудами на глазах. Тело, прижавшееся к Хироми под плотным ватным одеялом, горело, опьяненное своей миссией. Он казался столь возбужденным, что забыл о своей привычной сдержанности.

– На базе реализуются проекты первостепенной важности, – заверил он ее взволнованным голосом. – Исследования, которые обеспечат окончательную победу Японии.

Ничего подобного их враги еще не практиковали. У них не хватало смелости и никогда не хватит.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Хироми.

Слова Хадзимэ не просто заставили ее почувствовать себя неловко. Они вселили в нее неподдельный ужас. Она вдруг вспомнила книги об инфекционных заболеваниях, которые он неустанно изучал, и почувствовала, как все ее тело окаменело, напрягся каждый мускул, словно только что прозвучала сирена, возвестившая о воздушной тревоге. Хадзимэ, однако, будто не замечал ее напряжения.

– Я ничего не могу тебе рассказать, – пробормотал он, нежно поглаживая ее по спине. – Пока нет. Терпение, любовь моя.