Дорогая моя Юна,

Рак скоро одержит верх над старым дряхлым телом.

Но перед смертью я должен очистить совесть. От нее мучений больше, чем от любой болезни.

Прости меня за то, что взваливаю это на тебя.

Ведь никто никогда не должен был делать то, что я натворил в прошлом.

В то время я только окончил учебу и начал работать с твоим отцом в сорок третьем году в Маньчжурии. Я был в составе батальона молодых дипломированных врачей, специально отобранных Хадзимэ в университете Киото.

База Пинфана была военной спецзоной, она находилась в маньчжурской глубинке, в тридцати километрах к югу от Харбина. Ни один самолет не имел права летать над ней, а поезда должны были следовать без остановок с опущенными шторами. То, что официально именовалось «Главным управлением по водоснабжению и профилактике частей Квантунской армии», носило кодовое название «Отряд 731».

Грандиозность построек на базе производила сильное впечатление.

Представь сто пятьдесят строений, разбросанных на площади около трех квадратных километров, обнесенных рвами и оградой с колючей проволокой под электрическим напряжением.

Там работали около трех тысяч человек.

На базе была своя железнодорожная ветка, печь для сжигания отходов, электростанция, корпус для содержания животных, инсектарий, административные корпуса. Был даже свой аэродром. И загадочное квадратное двухэтажное сооружение под названием «Блок Ро», губительное предназначение которого вскоре мне открылось.

Я быстро акклиматизировался. Меня не отталкивал даже запах гниения, зачастую витавший над базой. Для меня этот запах был признаком того, что там проводятся передовые научные эксперименты, я сгорал от нетерпения принять в них участие.

Отрядом управлял генерал Сиро Исии, блестящий и безжалостный врач, перед которым благоговели остальные члены Отряда. Твой отец подчинялся непосредственно Исии и пользовался большим уважением в Отряде. Однако, хотя он нанял меня лично, в самом начале моей работы в Пинфане мы редко виделись.

Как и любой новый сотрудник, сначала я прошел спецобучение по закону о защите военных тайн. Принцип был довольно прост: «Не пялиться, не болтать, не слушать». Нас ожидал смертный приговор, если мы раскроем кому-нибудь суть нашей работы или попытаемся бежать.

Твой отец откомандировал меня на сравнительно простую работу в отдел бактериологии. Думаю, он меня проверял. Кролики. Мы делали им уколы, которые вызывали приступы. Инъекции цианида, азотной кислоты, стрихнина. Нас просили не отводить взгляд. Было ужасно вызывать массовую смерть невинных созданий. Теперь я понимаю, что весь процесс был тонко срежиссирован. Мало-помалу нас готовили к немыслимому. И действительно, по истечении нескольких недель страдания грызунов оставляли меня абсолютно равнодушным. Я выполнял приказы начальства и с нетерпением ждал более интересных миссий.

Хадзимэ решил тогда, что я готов перейти на следующий уровень.

Он показал мне бактериологическую фабрику, расположенную на первом этаже «Блока Ро». С гордостью представил мне рабочих, которые трудились на конвейере над изготовлением бацилл таких тяжелых болезней, как чума, тифоидная лихорадка, дизентерия, холера. Оттуда исходили ужасные запахи, постоянно витавшие над спецзоной.

Работники носили перчатки, передники и каучуковые сапоги, специальные очки и маски из нескольких слоев марли. Они тщательно разводили бациллы перед тем, как поместить их в инкубаторы, предназначенные для размножений бактерий.

На производстве царило ощутимое напряжение. Малейшая ошибка в этих манипуляциях могла повлечь смерть: рабочие общались друг с другом жестами, чтобы как можно меньше вдыхать отравленный воздух.

Помню груду красных яблок, наваленных в углу помещения. Время от времени работники в спешке снимали маску, чтобы подбежать к ней и откусить небольшой кусочек, который они тут же сплевывали, надеясь таким образом очистить рот от следов бактерий.

– Япония располагает средствами вести крупномасштабную бактериологическую войну, – рассказал мне как-то твой отец. – Наше производство бактерий доросло до таких масштабов, что могло бы истребить все население Земли не один раз.

Затем Хадзимэ поделился, что наши войска уже протестировали это оружие в Китае, через воздушную выброску зараженных насекомых или непосредственно через отравление колодцев и рек. Таким образом была заражена большая площадь вражеской территории. Земля, урожай, стада, вода. Наши возможности по отравлению не знали границ.

Моя реакция соответствовала глупости юного заносчивого врача: безграничное восхищение работой Отряда и пылкое желание принять участие в деятельности во имя победы нашей армии.

– Доктор Такеши, – заявил я, отвесив почтительный поклон. – Я готов отдать жизнь за нашу родину. Позвольте мне продолжить образование под вашим началом.

Дорогая моя Юна, представляю, как ты читаешь это письмо с выражением неверия и разочарования на лице. Я всегда боялся того момента, когда ты узнаешь, каким страшным человеком я был. Но в последнее время мне еще невыносимее стала другая мысль: что ты продолжишь мной восхищаться.

Твой отец осуществил мое желание.

Со следующего дня он стал посвящать меня в еще более темные тайны, чем те, которые были приоткрыты на производстве бацилл. Во внутреннем дворе «Блока Ро» находилась одна из самых охраняемых тюрем Японской империи, спрятанная внутри лабиринта из тяжелых стальных герметично закрытых дверей.

В камерах содержались около двух сотен заключенных.

Там были русские, китайцы, маньчжуры, несколько корейцев. Представители «низших», по нашему мнению, рас. Многие из них были обвинены в шпионаже или терроризме, их поставлял нам «Кэмпэйтай». Некоторые прибыли в Пинфан по доброй воле, их привлекло ложное обещание трудоустройства. Помню юных мальчиков, матерей с детьми и даже беременных женщин.

Мы называли их «марута», то есть «бревна». После прибытия мы подвергали их полному медицинскому осмотру, каждому давали свой номер. Далее они числились под этим номером. Становились материалом для наших опытов.

Эксперименты над человеком были конечной целью генерала Исии и твоего отца. Разве был другой, более достоверный источник сведений о распространении болезней? Наши враги американцы и англичане, стесненные принципами этики, не смогли бы зайти так далеко в познании живого.

Мы намеренно инфицировали марута. Одних мы заражали геморрагической лихорадкой, других – холерой, дизентерией, тифом, сифилисом или столбняком. Затаившись у глазка камеры, мы наблюдали за распространением болезни. Если марута выживал, его переводили на следующий эксперимент. И так, пока он не умрет. Когда вследствие эксперимента марута умирал, мы направляли прошение о замене в администрацию Отряда. Мы расходовали две или три человеческие туши в день и постоянно получали новые «партии» марута.

В одну из камер марута вход был запрещен. В той камере не было глазка, и только у твоего отца был от нее ключ. Он входил туда ежедневно совершенно секретно, с подносом, уставленным аппетитно пахнувшими блюдами, которые готовил тюремный повар. Этот факт покажется тебе парадоксальным, но марута порой кормили лучше нас. Для экспериментов нам нужны были здоровые подопытные.

В этой камере без глазка он проводил около тридцати минут в день и выходил оттуда с довольным видом. Оттуда не доносилось ни звука: как и все камеры, эта комната была звукоизолирована.

В центре «Блока Ро» проходили самые жестокие опыты. Хадзимэ священнодействовал там с парочкой талантливейших японских врачей той эпохи и целой командой медсестер. Нацу, твоя мать, входила в его команду.

Какими словами описать то, что последует далее?

Начиная с конца войны не было ни одного дня, когда я не возвращался в мыслях к ужасным преступлениям, которые мы совершили.

Приличное количество марута умерли от отравления или удушения газом; они были вынуждены вдыхать летальные газы, например иприт или цианид водорода. Несчастные были заперты в газовых стальных камерах размером с телефонную будку, газ поступал к ним через потолок. Никогда не забуду ту молодую мать, которая в отчаянии попыталась защитить ребенка, накрыв его своим телом.

Готовясь к противостоянию с СССР, наши ученые дошли до того, что замораживали подопытных до смерти: их держали в камерах с температурой пятьдесят градусов ниже нуля.

Твой отец, одержимый изучением искусственной крови, переливал марута лошадиную кровь. Как ты легко можешь себе представить, они умирали в ужасных мучениях.

Другие марута были заживо мумифицированы, иссушенные огромными вентиляторами. После смерти они весили лишь одну пятую своего нормального веса. Других поражали электрическим током, заживо кипятили, бросали в гигантские центрифуги без пищи и сна или подвергали длительному облучению рентгеновскими лучами.

Параллельно полным ходом продолжало работать производство бацилл для поддержания наших смертоносных целей. В одном проекте наивысшей секретности, в котором твой отец играл важную роль, мы были заняты до конца войны. Он значился под кодовым названием «Сакура расцветает ночью». Целью было сбросить над Южной Калифорнией насекомых, разносчиков чумы. Операция была назначена на сентябрь сорок пятого года. Конечно, она так и не была реализована из-за капитуляции Японии, но мы исступленно работали над ней до самого конца.

Были там и другие вещи. Вещи, при воспоминании о которых даже теперь из моей груди готово вырваться сердце, как если бы я падал с самой высокой башни Токио. Вещи, о которых я не смогу здесь рассказать, так как не смогу продиктовать их Мидори, хотя мне остается немного времени.

Как я мог участвовать в этих зверствах?

Я не испытывал удовлетворения, видя страдание марута.

Но я подчинялся приказам.

Я был убежден, что мы создаем могущественную армию, армию, способную принести победу нашей стране, и этим я гордился.

Ощущение превосходства многое упрощало. Наше презрение к подопытным, выходцам низших рас, было столь сильным, что мы не считали марута человеческими существами. Мы были убеждены, что они умирали достойной смертью, способствуя эволюции науки.

Ты уже поняла, я не чувствовал никакой эмпатии к жертвам этого безумия.

Вплоть до десятого августа тысяча девятьсот сорок пятого года.

В тот день мы узнали, что советская армия, а именно полтора миллиона людей, пять с половиной тысячи танков и пять тысяч самолетов, захватила Маньчжоу-Го.

В шесть часов утра генерал Исии собрал нас во дворе комплекса. После того, как мы хором спели гимн Квантунской армии, он раздал нам ампулы цианида, чтобы мы могли совершить самоубийство в случае захвата русскими, и приказал уничтожить лагерь.

Ничего не должно было остаться.

Около шести сотен местных рабочих, китайцев и маньчжуров, привлеченных к мелким работам на базе, были расстреляны из пулемета. Затем мы уничтожили марута, бросив в их камеры колбы Эрленмейера с токсичным газом.

Как и другие члены Отряда, я без устали участвовал в работах по эвакуации.

«Блок Ро», некогда самое охраняемое место Пинфана, был отныне открыт всем ветрам. Стаскивая десятки трупов марута на тележках, мы курсировали между камерами, усыпанными телами, и мусоросжигательной печью.

Я был в состоянии транса; с мрачным лицом, глазами, слезившимися от дыма из гигантского, безостановочно работавшего крематория, я делал все необходимое.

Запах жженной человеческой плоти охватил весь лагерь, он был ужаснее того гнилостного запаха, который исходил до сих пор с производства бацилл.

Еще теплые останки марута клали в джутовые мешки, утяжеляли цепями, а затем сбрасывали в воды Сунгари.

Было уже позднее утро, когда Нацу подошла ко мне у мусоросжигательной печи, ее блузка была в крови.

– Следуйте за мной на этаж марута, – сухо распорядилась она. – Приказ генерала Такеши.

Мы в спешке пришли к «Блоку Ро». Нацу хранила молчание, ее лицо было перекошено. Я удержался от расспросов. На этаже марута члены Отряда все еще убирали трупы. Я отвернулся, проходя мимо. Дошел до точки.

Твоя мать без промедлений направилась в дальний конец коридора и остановилась перед таинственной камерой без глазка, в которую мог входить лишь твой отец. К моему изумлению, она достала ключ из одного из карманов блузы и отомкнула замок.

До меня долетели чьи-то стоны.

Я проскользнул внутрь камеры с гудящими висками.

Прямо на полу на расстеленной простыне мучилась в схватках беременная женщина.

Ее влажные от пота волосы прилипли к лицу, его было не видно, но ее обнаженное тело указывало на то, что женщина была очень юной, еще недавно подростком.

Нацу указала мне на хирургический несессер, повязки и тазик с водой, стоящие на белой простыне рядом с роженицей:

– Примите роды, а затем останьтесь с девушкой и младенцем до возвращения генерала.

Воспоминания из лекций по родам, которые я слушал в университете, были не первой свежести, но мне бы никогда не пришло в голову протестовать. Приказ есть приказ. Я кивнул в знак согласия, и Нацу вышла из камеры. Я с тревогой услышал, как дверь тщательно заперли снаружи: нас закрыли.

Быстрый осмотр девушки дал мне понять, что ее организм еще не готов вытолкнуть ребенка. Схватки, однако, причиняли ей мучения. Она тяжело дышала, вопила, оскорбляла меня на японском и на китайском.

Я откинул волосы, прилипшие к ее лицу, чтобы приложить влажную тряпку к вискам.

Меня ошарашила ее красота. Фарфоровый цвет лица, миндалевидные глаза, розовые губы с перламутровым оттенком.

Она была любовницей Хадзимэ? Многие члены Отряда без всяких зазрений совести пользовались женщинами-марута. Я вдруг обратил внимание на роскошь камеры. Она была похожа на будуар, обустроенный для любимой наложницы китайским императором. Стены были затянуты желтыми гобеленами с изображениями драконов. На туалетном столике стояло зеркало, драгоценности и ваза с сухими розами. Стоявшая в углу ширма, расписанная птицами, была завалена шикарными платьями. Не обтягивающими китайскими платьями, модными в то время, а эффектными нарядами из атласа и шелка, расшитыми жемчугом и перьями. По обстановке в той комнате чувствовалось преклонение твоего отца перед династией Цин. Как-то раз он сказал мне, что кровь древних маньчжурских завоевателей обладала несравненной чистотой. И что мы, японцы, были их настоящими потомками, в то время как китайцы и маньчжуры давно на грани вырождения.

Мы сидели в комнате целую вечность, схватки становились все сильнее, я подбадривал ее как мог, наблюдая за ходом процесса. Дело продвигалось, но медленно.

Девушка корчилась от боли, тело содрогалось от спазмов, я опасался, что ей не хватит сил, чтобы вытолкнуть ребенка.

Но, словно мне наперекор, она внезапно привстала, и, опершись на ноги, начала энергично тужиться.

Я стал подбадривать ее активнее.

Головка новорожденного наконец показалась между бедер роженицы, сила которых словно десятикратно увеличилась.

Когда я потянулся за акушерскими щипцами из хирургического набора, ключ в замке повернулся, и в комнату ворвался твой отец.

Я невольно отпрянул. Вид у него был безумный. Глаза буквально вылезали из орбит. Его туфли, блузка, руки были в крови.

Он вырвал из рук щипцы и ловким движением вытянул ребенка.

Раздался плач. Губы молодой матери растянулись в изможденной улыбке, и я вздохнул от облегчения.

Хадзимэ перерезал пуповину и поднялся. Он так крепко прижимал новорожденного к себе, что видны были лишь черные, вымазанные кровью волосики, прилипшие к головке. Невозможно было понять, мальчик это или девочка. Все, что я могу сказать: ребенок показался мне маленьким, но не аномально, а скорее как младенец, родившийся чуть раньше срока. Твой отец повернулся ко мне и кивнул подбородком на девушку:

– Прикончи ее, – сухо приказал он.

Невозможно было неверно истолковать его слова. Твой отец точно приказал мне убить ее.

Я никогда не забуду вопль, который сорвался с губ девушки, когда он исчез в коридоре с ребенком. Бесконечный и дикий, хриплый и отчаянный, как у волчицы, у которой отняли детеныша.

Выполнять приказы.

Я машинально вытащил пистолет и встал на колени перед молодой матерью. Она смотрела на меня, ее глаза сверкали от ненависти, презрения и горя.

У меня сжалось сердце. Почему только сейчас, ведь я месяцами, не моргнув глазом, ежедневно творил большее зло? Возможно, я достиг предела тех злодеяний, на которые был способен. В сознании тогда разбилась стеклянная перегородка: меня пронзила мысль о своей гнусности и захлестнула волна отвращения к своим поступкам, и я понял, что не смогу снова отнять жизнь.

Я убрал пистолет. Затем, вооружившись хирургическим несессером, брошенным Хадзимэ, я вынул плаценту и сшил интимные органы юной роженицы.

Она молча плакала. Шептала что-то на китайском, и я понял, что она звала ребенка.

В голове крутились разные вопросы.

С какой целью Хадзимэ украл ребенка? Его жена Хироми должна была тоже родить со дня на день. Он пытался исправить последствия катастрофических родов, во время которых его собственный ребенок умер? Или задумал некий последний эксперимент?

Я отбросил все вопросы и выбежал в коридор. Мне не пришлось долго искать, и я обнаружил тележку, нагруженную трупами марута, предназначенными для кремации. Я подкатил ее к камере юной незнакомки.

Она сверлила меня взглядом.

– Убейте меня! – рявкнула она на японском.

– Не рассчитывайте на меня, – ответил я, заворачивая ее в кровавую простыню, оставшуюся после родов.

Она стала кричать и сопротивляться, но я схватил ее за запястья.

– Я вытащу вас отсюда, – прошептал я. – Подумайте о своем ребенке. Если вы хотите его однажды увидеть, вы должны жить.

В глазах девушки сверкнула ненависть, но она перестала дрыгаться. Я покрыл ее тело и лицо простыней, а затем втащил ее на тележку между трупами.

Мы выбрались из «Блока Ро» в большой двор.

День клонился к закату, как и утром, повсюду царил хаос, и никто не обращал на меня внимания.

Я подкатил тележку к кузову грузовика, нагруженного мешками с останками марута, которые следовало сбросить в реку. Я вынул завернутую в простыню девушку и занес ее внутрь. Там я, как мог, прикрыл ее мешками, а затем выскочил из грузовика.

Далее я подкатил тележку к шоферу, молодому, ничего не заметившему парню с усталыми глазами, и в спешке отдал ему приказ.

– Отвези это в топку, – сказал я, указав на тележку. – И оставь мне ключи от грузовика. Хочу развеяться за рулем.

Он беспрекословно оставил ключи – у протеже твоего отца были некоторые преимущества. Часовые, охранявшие входные ворота, не задали никаких вопросов, и вскоре я покатил по направлению к реке.

Через десяток километров я остановил грузовик на опушке ельника и открыл задний борт кузова. Обнаженная девушка свернулась калачиком в углу. Обхватив колени руками, она дрожала, несмотря на жару августовского вечера. Я чертыхнулся, что не догадался взять для нее сменную одежду.

Я поднял ее на руки. В моих руках она казалась послушной и инертной, словно тряпичная кукла. Я завернул ее в запятнанную простыню, словно в платье, затем снял с себя куртку и нацепил ей на плечи. В карманах она найдет деньги, достаточно, чтобы какое-то время продержаться.

– Чуть дальше есть деревня, – прошептал я, указав на лес за нами.

Я снова поймал ее пустой, отрешенный взгляд.

Мне захотелось уткнуться ей в грудь и плакать без остановки, будто я маленький мальчик, который совершил огромную глупость и знает, что ласки матери все сотрут.

Вот только я слишком далеко зашел. Мне больше не обрести умиротворения.

Я поднял девушку и снял ее с грузовика. Она была не тяжелее котенка. Видя, что она все еще не двигается, я тихонько подтолкнул ее к деревьям:

– Уходите, умоляю вас.

Некоторое время она стояла на месте, потом черты лица стали резче, взгляд более осмысленным. Ею завладело новое решение. С большим трудом делая шаги, она двинулась с места. С длинными волосами и простыней, волочившейся у ног, она напоминала лисицу[29]. Она уходила сквозь ельник и вскоре исчезла из виду, скрывшись в темной чащобе.

Насколько я знаю, она была единственной выжившей из Пинфана.

Сделав крюк к реке, чтоб избавиться от мешков, я вернулся в лагерь уже к ночи. Мечтал только о том, чтобы забиться в угол и проспать двенадцать часов подряд. Но дел все еще было слишком много, и я машинально продолжил работу у мусоросжигательного завода.

На следующее утро, одиннадцатого августа тысяча девятьсот сорок пятого года, семьи членов Отряда уезжали из Пинфана в товарном эшелоне.

На платформе я заметил Нацу: она одиноко стояла среди женщин и детей со спеленатым младенцем на руках. Твой отец молча плакал, прислонившись к стене. Меня поразил его жалкий вид, а ведь он казался несокрушимым. Мне сообщили, что Хироми родила маленькую девочку, а затем умерла от осложнений. Твой отец доверил младенца Нацу, она должна была любой ценой добраться до Японии и ждать там его возвращения.

Был ли тот грудничок и правда ребенком Хироми или же его пленницы? Я так и не нашел в себе сил спросить его об этом.

Как только женщины и дети были эвакуированы, мы перешли к последней миссии: уничтожение всех построек комплекса, квартир, материалов, оборудования и бумаг, касающихся экспериментов. На выполнение этой задачи ушло три следующих дня.

Некоторые конструкции были такими прочными, что их не брал даже динамит. Чтобы разрушить их, требовались целые кузовы бомб.

Не щадя сил, я посвятил себя делу разрушения и работал усерднее, чем когда-либо, чтобы не дать разуму погрузиться в безумие.

Наконец, четырнадцатого августа генерал Исии собрал весь личный состав Отряда для заключительной речи. Стоя перед железнодорожными путями, он огласил завершение работ и взял с нас клятву хранить молчание. Затем мы, в свою очередь, сели на эшелон, следующий в корейский порт Пусан, где нас ждали суда, направлявшиеся в Японию. Пятнадцатого августа император объявил по радио о безоговорочной капитуляции нашей страны.

Некоторые из командиров отряда попали в плен к русским, но большинству удалось бежать и вернуться в Японию. Среди них был генерал Исии, твой отец и я.

Вернувшись на родину в конце августа, я обнаружил полное запустение.

Ради чего все это, говорил я себе.

Я потерял вкус к жизни и даже сон.

Стоило мне сомкнуть глаза, как в голове возникали образы Пинфана, словно фильм ужасов, который невозможно поставить на паузу.

Мне много раз хотелось покончить с жизнью.

Но ты уже поняла, дитя мое: я трус.

После нескольких месяцев полного отчаяния я решил посвятить остаток отведенной мне жизни тому, чтобы сделать что-то доброе.

Я вернулся в медицину. Снова изучал кровь и ее болезни, но теперь чтобы исцелять. Благополучие пациента и облегчение боли превыше всего. Твой отец предлагал мне сотрудничество в его лаборатории искусственной крови, но я и слышать об этом не хотел. Я специализировался на лечении лейкемии.

Пинфан не был уничтожен полностью, Юна. Уверен, руководство Отряда сохранило и перевезло в Японию многие документы. Говорят, Исии заключил сделку с американцами: неприкосновенность в обмен на результаты экспериментов. Я убежден, что так и произошло. Дело в том, что Токийский трибунал хранил полное молчание о преступлениях Отряда, и никто из тех, кому удалось вернуться в Японию, так и не был привлечен к ответственности.

Советы в этом вопросе повели себя честнее. Ты слышала о Хабаровском процессе? Он состоялся в конце сорок девятого года, через год после вердикта Токийского трибунала. Русские судили и признали виновными членов «Отряда 731», взятых ими в плен. Как и ожидалось, процесс не вызвал особого резонанса за пределами СССР, поскольку американцы сочли его коммунистической пропагандой.

Генерал Исии скончался от рака гортани в тысяча девятьсот пятьдесят девятом году, но я знаю, что некоторые члены отряда продолжают регулярно встречаться, ностальгируя по временам в Пинфане. Они чтят память о Великой Японии и поют гимн Квантунской армии. Они называют себя Sekonkai, или Лигой Высшего Мужества, и занимают видные должности в политической и медицинской сферах страны.

Лично я всегда отказывался ходить на эти собрания. Твой отец единственный, с кем я поддерживаю отношения.

Почему, ведь я бы предпочел, чтобы наши пути никогда не пересекались?

Может, в память о той юной пленнице, которую я отпустил.

Я вскоре убедился, что Аматэрасу его дочь. Она была на него похожа, это неоспоримо, и я чувствовал своего рода моральный долг присматривать за ней.

И все же в ее присутствии я ощущал неловкость, мне никогда не удавалось вести себя естественно. Стоило перевести на нее взгляд, как я вспоминал ту ужасную ночь в августе сорок пятого.

А вот с тобой было легко, дорогая моя Юна. Я быстро успокоился насчет Аматэрасу. Она хорошо росла, чувствовала себя комфортно в любой ситуации. Хадзимэ боготворил ее. Ты же, напротив, часто грустила; я видел, что твой отец пренебрегал тобой, а Нацу не удавалось заполнить эту пустоту. Я привязался к тебе, и постепенно ты стала тем ребенком, которого мы с Мидори так и не смогли зачать. Слышать, как ты называешь меня дядей, было одной из моих величайших радостей. Ты принесла в мою жизнь свет, которого я не заслуживал.

Дорогое дитя, на этом моя исповедь заканчивается. Через несколько дней это старое, гнилое тело окоченеет.

Я вверяю тебе свой рассказ, ты можешь распоряжаться им, как пожелаешь.

Всю свою жизнь я был всего лишь трусом.

Знаю, что ты будешь храбрее меня.