Машина удалялась в южном направлении. Позади остался отель «Модерн», улица Чжуцзян и оживленный центр города.
Хироми и Хадзимэ окончательно уезжали из Харбина. Они держались за руки, сидя на заднем сиденье автомобиля. Хироми парила мыслями где-то далеко. Внутри нее вели спор робкое счастье и усталость. Она провела свободной рукой по животу. Хрупкая надежда возродилась снова.
Она долго не осознавала этого, так как последние недели прошли в каком-то исступлении, но кровотечения не было почти два месяца. Хадзимэ, который скрупулезно записывал все, что касалось ее циклов, напротив, отнесся к ее задержке очень серьезно.
Медицинское обследование подтвердило ее беременность, что стало настоящим чудом после побоев в тюрьме.
Тогда Хироми пошла на немыслимое. Последовать за Хадзимэ на военную базу, где он работал, в место, окутанное тайной, название и точное местоположение которого она не знала.
Улицы Харбина проносились одна за другой за стеклами, побелевшими от инея и тумана: она догадалась, что они проехали мимо зеленого купола собора Святой Софии, ведь его было не видно. Деревья, посаженные вдоль тротуаров, в своей наготе казались нарисованными тушью. Закутавшись в шубы, прохожие торопились в обреченной попытке спастись от пронизывающего холода.
Машина проезжала квартал с улицами, окаймленными высокими стенами, за ними торчали изогнутые крыши в китайском стиле. Хироми узнала место, где жила семья Айсинь Гъоро.
– Остановись здесь, – внезапно приказала она.
В зеркало заднего вида водитель вопросительно посмотрел на Хадзимэ. Хироми почувствовала, как напрягся ее муж, как его рука сильнее вцепилась в ее. Он тоже узнал это место, место, куда они приезжали искать Юйжэня и Вэньшань пару месяцев назад. Однако он кивнул в знак согласия, и машина остановилась, чтобы выпустить Хироми.
Молодая женщина направилась ко входу в резиденцию семьи Айсинь Гъоро, куда ее неодолимо влекло.
Заскрипев, ворота приоткрылись под нажимом ее руки, и она увидела квадратный двор, припорошенный снегом. По обеим сторонам расположились пристройки. Резные деревянные полуоткрытые двери хлопали на ветру. Единственный красный фонарь жалко висел на одном из фасадов, осколки других фонарей валялись в снегу.
Хироми вошла в главную постройку, нервничая так, словно ожидала увидеть там хозяина дома. В этих стенах жил Юйжэнь, возможно даже приводил сюда своих многочисленных пассий.
Она подавила всплеск сентиментальности. Что стало с семьей Айсинь Гъоро? С Вэньшань и детьми? А с Бао, верным шофером Юйжэня, который так часто отвозил ее домой после встреч в чайной? Вот что было важно, и она пообещала себе, что задаст их Хадзимэ.
Казалось, дом лишился не только своих жителей, но и всех ценностей. Глубокие царапины на лакированном полу из красного дерева указывали на то, что кто-то небрежно двигал мебель, а в воздухе висел запах увядших цветов. Она бродила по анфиладе. В одной из комнат на полу были разбросаны чернильные палочки и испачканные каллиграфические свитки. В другой валялась маленькая женская вышитая атласная туфелька. Вэньшань, с тревогой подумала она.
Глухой стук заставил ее подпрыгнуть. Тяжелые, неуклюжие шаги застучали по паркету. Кто-то мерил шагами комнаты, где она только что была.
Хироми стало любопытно, она положила туфельку на место и пошла обратно.
– Деньги, деньги.
Мать Юйжэня рыскала по опустевшему дому, обшаривая каждый уголок в поисках ценных предметов, которые можно было бы сбыть. Похоже, она окончательно ополоумела. Посреди абсолютной пустоты дома раздавалось раздосадованное брюзжание старухи, перемежаемое мощными плевками.
За ней шел слуга. С болью в сердце Хироми узнала Бао.
– Деньги, деньги.
Старая аристократка прошла мимо Хироми, не заметив ее. А ту внезапно охватило желание устроить ей взбучку. Ее сына только что казнили, а ее интересовала лишь новая доза опиума. И все же она вспомнила то уважение и нежность, которыми Юйжэнь окружил свою мать на рынке, и ей стало стыдно за свои мысли. Старуха была больна.
Теперь Хироми понимала, почему в Маньчжоу-Го так легко было достать опиум, если имелось хоть что-то ценное для обмена. Опиум был государственной политикой. Японские власти были заинтересованы в том, чтобы одурманить оккупированные народы, тем самым подавив в них любое поползновение мыслить критически.
– Госпожа Такеши, какое несчастье!
Водитель заломил руки. То, как он спонтанно и доверительно к ней обратился, словно говорил с другом семьи, вызвало слезы на глазах Хироми.
– Бао, что случилось? Где все?
– Господин Юйжэнь устроил так, чтобы все уехали до… до того ужасного вечера. Все, кроме его отца и мачехи. Они в лучших отношениях с японцами и отреклись от него, как только прослышали о произошедшем.
Он шептал, словно боялся, что их подслушивают.
– Госпожа Вэньшань и малыши в безопасности? – спросила Хироми.
Глаза водителя сверкнули.
– Он отправил их накануне теракта. Не представляю, где они, но, зная господина Юйжэня, я уверен, что в надежном месте. Господин поручил мне присмотреть за его матерью, – добавил водитель, махнув головой в сторону старухи.
Та обнаружила маленькую туфельку Вэньшань и трясла ее, несомненно, надеясь, что атлас обернется бриллиантами.
– А дом? – спросила Хироми. – Почему он в таком состоянии?
– Ах, госпожа, – вздохнул молодой человек. – Говорят, офицеры «Кэмпэйтай» пришли сразу после ареста господина Юйжэня. Они забрали все ценное.
Хироми открыла сумку и достала все деньги, которые у нее были.
– Бао, возьмите эти деньги, прошу вас. Они вам понадобятся, чтобы присматривать за хозяйкой.
– Это слишком много…
Он хотел было вернуть ей деньги, но она обхватила его руки и крепко сжала ими пачку купюр с изображением Конфуция.
Их напугал бешеный крик. Несомненно, поняв, что атлас отказывается превращаться в бриллианты, старуха швырнула туфельку в одну из стен комнаты. Теперь она бормотала неразборчивые слова.
Бао наклонился к Хироми.
– Позади дома есть потайная дверь, – пробормотал он. – Вы можете выйти через нее; она приведет вас к друзьям.
Она вздрогнула. Впервые с момента знакомства она внимательно посмотрела на Бао. В чертах его лица чувствовалась такая решимость и авторитет; его неприметный скромный вид был ничем иным, как ширмой. Теперь она увидела перед собой молодого тигра в расцвете сил, закаленного члена сопротивления.
Не дожидаясь ответа Хироми, Бао взял хозяйку под руку и повел старую курильщицу опиума обратно. Эхо их шагов раздавалось пару минут, затем все стихло.
Не в силах больше оставаться в опустевшем доме, Хироми вернулась во двор.
Снег успел засыпать следы Бао и старухи-аристократки, их появление было лишь сном. Но в дальнем конце двора она различила маленькую деревянную дверь, такую незаметную, что она, казалось, сливалась с оградой.
Достаточно было открыть ее, чтобы выйти отсюда, без необходимости проходить мимо машины Хадзимэ.
Ее подбородок задрожал. Она сунула руки глубже в свою меховую муфту.
Если бы не ребенок, которого она носила, возможно, она тоже исчезла бы в снегу. Несмотря на ее любовь к Хадзимэ, для нее было бы невозможно с точки зрения морали оставаться женой офицера Императорской армии. Она бы присоединилась к движению сопротивления и к свободному Китаю, Западному Китаю, который много лет бросал вызов Японии.
Она бы встала на сторону коммунистов, пошла бы по стопам Юйжэня в память о его жертве.
Но она не имела права лишать Хадзимэ его ребенка, не имела права лишать их той семьи, которую они так долго пытались создать.
Беременность была знаком во тьме. Возможностью нового начала вопреки всему. Хадзимэ можно было спасти, она была в этом убеждена.
Он был человеком порядочным.
Эта жестокая война не должна длиться вечно.
Они вместе увидят ее конец, вместе воспитают ребенка подальше от призраков прошлого.
И она прошла мимо манящей потайной двери в глубине двора, а потом, осторожно закрыв ворота старого дома, вернулась к машине мужа.
Когда автомобиль выехал за черту города, Хадзимэ перевязал платком глаза Хироми.
– Таковы правила, – извиняющимся тоном сообщил он.
Она кивнула. Теперь она ощущала только рев двигателя и усиливавшийся холод, едва смягченный обжигающе горячей ладонью Хадзимэ на тыльной стороне ее руки. Она сосредоточила все мысли на их ребенке, этом крошечном, но уже таком важном присутствии, от которого распирало грудь, сводило низ живота и пело сердце.
Все к лучшему, повторяла она себе. Она сделала наилучший выбор для своей семьи.