– Юна, что случилось? У тебя пугающее выражение лица.

Я не удосужилась хоть немного привести себя в порядок и переодеться после встречи с отцом. Влив в себя кофе на ходу, я отправилась прямиком в больницу.

Не могу больше скрывать все от Амы.

Сажусь рядом с ней. Ее изможденное тело выглядит крошечным на больничной койке, но глаза сверкают озорным блеском, на ней снова ее красивый, необыкновенный парик. Она протягивает мне пакетик яцухаси:

– Моя очередь покормить тебя, сестренка.

Слезы наворачиваются на глаза.

Как давно мы не делали этого?

Я осознаю, что ничего не ела с похорон Дзюна накануне. Мы делим друг с другом маленькие треугольники теста с корицей. Ама клюет свой аккуратно, словно воробушек, я уплетаю за обе щеки свою половину. В моем состоянии еще одна жировая складка не имеет значения. Когда мы опустошаем сумку, я иду в ванную, чтобы взять два полотенца и смочить их теплой водой. Ама тщательно удаляет все следы сахара со своих пальцев, прежде чем вопросительно посмотреть на меня.

– Я узнала, что мы не кровные сестры, – начинаю я.

Мне не хватает слов, чтобы продолжить.

Поэтому я достаю письмо Дзюна из сумки и передаю ей.

Ужас и боль мелькают на ее лице, когда она читает его. Ненавижу себя за то, что вывалила это на нее, но я не могу больше держать ее в неведении.

После долгой паузы она дрожащей рукой возвращает мне письмо.

– Та заключенная, о которой говорит Дзюн, – шепчет она, – это была моя мать?

Я подбираю слова с предельной осторожностью, словно иду по минному полю:

– Я не могу быть абсолютно уверена, но да, это вполне возможно. Ее звали Вэньшань Айсинь Гъоро. Она умерла в тысяча девятьсот сорок восьмом году. Ама… Мне очень жаль. Я отправилась в Китай, чтобы найти ее. У нее все еще есть семья, но… они не могут нам помочь.

Ама кивает. Она ошеломлена, измотана этими откровениями. Не смею представить, что она чувствует. Найти след матери и сразу же узнать о ее смерти. Не говоря уже о вопросе, который она не задает, но который висит над нами, вопросе, на который у меня нет ни малейшего намека на ответ: кто ее отец?

– Как бы то ни было, – продолжаю я, – Хадзимэ заверил меня, что он не твой биологический отец. – Я закрываю лицо ладонями. – Прости меня, Ама! Я разрушила твою жизнь, когда мы были молодыми, и теперь я не могу тебе помочь.

Ама мягко раздвигает мои руки. Несмотря на болезнь, я снова вижу в ней удивительную твердость.

– Я простила тебя давным-давно, – выдыхает она. – Меня душила та жизнь, которую Хадзимэ наметил для меня. Открыв правду о моих отношениях с Кадзуо, ты лишь ускорила мой бунт. Мы сбежали в Токио и насладились нашей страстью так, как было суждено. Так случилось, что мы расстались, но я ни о чем не жалею. Фотография наполняла мою жизнь смыслом. А потом у меня появились Ёити и Кензо. Не плачь, Юна. У меня была хорошая жизнь.

Эти слова словно утешительный бальзам. И все же мне нужно кое-что прояснить:

– Но тогда почему ты никогда не отвечала на мои письма? Почему ты не искала встречи, если простила меня? Мне так тебя не хватало, Ама.

Она вздыхает.

– Это из-за Хадзимэ, да? – настаиваю я.

Как же я завидую Аме, ведь она не связана с ним кровью! В отличие от нее, он остается моим отцом, и его кровь будет течь в моих жилах до самой моей смерти.

Ама берет пустой пакет яцухаси и нервно разглаживает его между пальцами.

– Я узнала то, о чем никогда не должна была знать. Это случилось на одной из наших прогулок к синтоистскому святилищу, куда мы ходили от нашего дома в горах. Мы обсуждали одну научную тему. И не сходились во мнениях. Я настаивала на том, что что-то физиологически невозможно. Он вышел из себя, заверив меня, что знает, о чем говорит. Что он проводил эксперименты над «террористами» во время войны. Я была в ужасе, потому что эксперименты, на которые он намекал, должны были причинить большие страдания тем, кто их перенес. С того дня я была не в силах с ним заговорить.

Вот и настоящая причина того спора, свидетельницей которого я стала, и исток бунта Амы.

– Почему ты ничего не сказала?

– Ты так им восхищалась, Юна.

– Восхищение, основанное на лжи! – Я не смогла сдержаться и закричала. Если бы Ама поделилась со мной тем, что узнала, возможно, я бы не провела лучшую часть жизни, восхищаясь преступником. – Ама, по какому праву ты лишила меня правды?

Ее рука тянется к моему лицу. Она гладит мои глаза, мои щеки.

– Потому что тебе суждено было стать врачом. Потому что я видела в тебе желание спасти мир, облегчить страдания других. И я знала, что Хадзимэ, несмотря ни на что, станет тем, кто раскроет твой талант. Поэтому я решила больше не искать с тобой встречи. Я боялась лишить тебя призвания.

По моим щекам неудержимо текут слезы. Указательный палец Амы скользит по ручейкам на моем лице, осторожно утирая их.

– Юна. Сестренка. Я так тобой горжусь.

Сестренка. От этого простого слова мое сердце расцветает радугой. Несмотря ни на что, Ама считает меня полноправным членом своей семьи. Она улыбается мне.

– Через неделю, не так ли? Великий день?

Я не сразу понимаю, о чем она говорит. Премия Японской Академии наук. Я качаю головой. Когда-то моя самая заветная мечта, эта премия теперь кажется чудовищным обманом.

– Ты должна туда пойти, – настойчиво продолжает Ама. – Ты заслуживаешь этой премии больше, чем кто-либо другой. Поверь мне, пожалуйста. Хадзимэ тут ни при чем.