– Ты уверена?

Хадзимэ коснулся запястья Хироми. Она кивнула в знак согласия.

Они шли в толпе, следовавшей за телегой с осужденными на смерть к месту казни на набережной. Уличные зеваки расступались перед генералом императорской армии и его супругой. Хироми шла с трудом: она была еще слаба из-за ударов, полученных в тюрьме, ее поддерживал муж. При их появлении некоторые лица вокруг них хмурились. Новость об ее аресте «Кэмпэйтай» обошла весь город, люди перешептывались и провожали их взглядами. Ее имя было осквернено запахом скандала, и господин Сиге, смущаясь, дал понять Хадзимэ, что «Голос Харбина» не сможет далее публиковать статьи, подписанные его супругой. Она отнеслась к этой новости с безразличием. Статьи, написанные ей для этой газеты, были не чем иным, как паутиной лжи, прославляющей преступный режим.

Хироми прищурилась, чтобы попытаться найти Юйжэня, но с той дистанции дюжина мужчин, теснившихся в телеге, были похожи друг на друга – мешки с костями, одинаково истерзанные пытками, со связанными за спиной руками.

Это была ее первая прогулка на улице с тех пор, как Хадзимэ вырвал ее из когтей «Кэмпэйтай». Они не вернулись в их особняк, пострадавший в результате перестрелки, и отныне жили в апартаментах отеля «Модерн». Хироми оставалась в постели около двух недель и была не в состоянии встать. Как и после выкидыша, Хадзимэ самозабвенно ее выхаживал. Он не задал ей ни одного вопроса и не сделал ни единого упрека.

А потом, утром того дня, при смене повязки на спине он поделился с ней новостью:

– Сегодня казнят Айсинь Гъоро.

Хоть молодая женщина и знала, что принца неминуемо ждала смертная казнь, что-то в ней оборвалось.

– Я знала о теракте, – ответила она.

Она должна была быть честна с Хадзимэ. Предстать перед ним настоящей: утратившей иллюзии, поддерживающей сопротивление. Предоставить ему возможность развестись и расстаться. Но он не выразил какого-либо удивления. Ни капли разочарования. Его прикосновения оставались нежными, а голос ровным.

– Не говори ничего, дорогая моя, – прошептал он. – Этот подонок заморочил тебе голову.

Она хотела возразить, сказать, что поступки Юйжэня были справедливыми, что она решила помочь ему, зная их причину, и что она поступила бы так же, если ей предоставили выбор снова. Но пустота внутри нее была столь велика, что она была не в силах произнести ни слова. Именно в этот момент она поняла, что ее единственным желанием было разделить последние мгновения жизни Юйжэня.

* * *

Они вышли к набережной. Застывшая Сунгари напоминала огромный саван. Телега достигла мрачного места назначения. Ударами штыков солдаты заставили осужденных спуститься.

Хироми прошлась взглядом по толпе. Одни смотрели на осужденных с выражением ужаса на лице, на других лицах была апатия или, что еще хуже, нездоровое любопытство. Вот что они с нами сделали, подумала она, сжав кулаки.

Орудуя локтями, Хироми удалось подойти к заключенным, Хадзимэ следовал за ней как тень. Обезумев, она искала Юйжэня. Она решила во что бы то ни стало отдать ему последнюю дань уважения, став свидетельницей казни. Использовал он ее или нет – уже не имело значения. Если б не он, вероятно, она бы никогда не пробудилась, заблуждаясь всю жизнь.

Юйжэнь.

Ни один из мужчин, которых выстроили лицом к толпе, не обладал той манерой держаться, той яркой харизмой, которая так бросалась в глаза. На миг ее согрела безумная надежда, что его там нет, а приговор отменили. Быть может, его августейшему кузену императору Пуи удалось добиться помилования?

Разве что…

Неужели это тот, сгорбленный, словно старик: голова втянута, подбородок опущен к земле? Словно почувствовав ее взгляд, осужденный слегка расправил плечи и повернул голову в ее сторону.

Да, это был он, теперь Хироми была уверена. Она узнала его по губам. Тот же чувственный изгиб, который так часто завораживал ее, хотя уголки губ теперь жалобно опущены. Взгляд потух. Она увидела все то, чего боялась: поражение и унижение. Что они с ним сделали? Что отняли за несколько недель заключения? Его опустошенный вид говорил о том, что ответ на эти вопросы, вероятно, настолько чудовищный, что она никогда не сможет его постичь.

Теперь осужденный пристально на нее смотрел. Узнал ли он ее? Заметил, что Хадзимэ стоит прямо позади нее? Выражение его лица не изменилось. Опустошенное. Слабое. Отвратительное. Она ощутила волну возмущения. Юйжэнь не может умереть так!

Тогда она вложила в свой взгляд всю твердость, все презрение, на которое была способна. Сначала принц оставался аморфным, но потом ей показалось, что его губы слегка дрогнули.

Солдаты приказали осужденным преклонить колени. Палач ждал, его меч был в ножнах. Это был не полковник Отака, а молодой офицер, преисполненный чувством значимости своей миссии. Его рука не дрогнет в последний момент: свирепое выражение лица, твердые мышцы, угадывавшиеся под мундиром, – все говорило о ее твердости.

Палач подошел к первому осужденному, несчастному, лицо которого превратилось в кровавую кашу. Тогда Юйжэнь выпрямился во весь рост. Хироми задрожала. Потребовалась пара секунд, и принц преобразился. На его лице появилась маска воина. Следы слабости исчезли, будто сметенные бурей.

Он больше не был несчастным молодым оленем, отупевшим от пытки.

Он снова стал принцем Юйжэнем Айсинь Гъоро, представителем императорской династии Цин, потомком Сынов Неба. Раздался его голос, яростный и гордый, голос вождя, обращающегося к своему народу, воина, насмехающегося над врагом.

– Маньчжуры! – прогремел он. – Красные знамена повсюду! Но не цвет Японии! А цвет коммунизма, цвет крови мучеников! Близок день, когда мы победим этих тварей!

Но вот его заставили замолчать прикладами винтовок.

Вот его повалили вниз.

Вот его накрыла тень палача.

Взгляд Хироми затуманился, живот скрутило.

Она почувствовала, как сильные руки Хадзимэ удержали ее, когда она падала назад.

Меч палача на мгновение сверкнул на белом солнце, затем ударил, словно молния.