Хироми затерялась в толпе, хлынувшей в большой зал отеля «Модерн».

Имя Ёсико Ватанабэ, самой популярной актрисы Маньчжоу-Го[2], было на устах у всех. На торжественный ужин в честь ее нового фильма собралось все высшее общество города. В просторном зале с позолоченными зеркалами рядом с богатыми китайцами и маньчжурскими аристократами сидели японские офицеры в военных мундирах. Одни шли под руку с женами, другие вывели в свет любовниц или содержанок с «цветочными» именами.

Многие из них вторили стилю Ёсико: вечерние платья по западной моде, волосы, каскадом спадающие на плечи, ярко-алая помада. Некоторые элегантные дамы предпочли традиционные японские наряды. Не только разноцветные кимоно приковывали взгляды, но и зрелищные прически, украшенные соцветиями глицинии и черепаховыми гребнями.

Хироми в последний раз проверила сумку, убедилась, что ее записная книжка и перьевая ручка на месте, и слегка коснулась омамори, маленького амулета, который она, не удержавшись, спрятала поглубже в шелковом кармашке. Как обычно перед репортажем, чувство страха сменялось восторгом, приливы адреналина мгновенно вытесняли тошноту из-за недавно обнаруженной беременности.

Она быстро нашла актрису. Та восседала за столиком у оркестра в окружении видных мужчин Харбина. Ее манера хохотать до упаду понравилась Хироми: она сильно отличалась от традиционной сдержанности японок – смеясь, те старались прикрыть рот рукавом кимоно.

Молодая журналистка дожидалась девяти часов и потягивала шампанское, предложенное официантом в ливрее. В киностудии придерживались точности: госпожа Ватанабэ любила пунктуальность. Если явиться раньше времени было бы грубо, малейшая минута промедления могла бы сразу навлечь немилость.

Наконец, стрелки часов Хироми коснулись долгожданной цифры.

Решительным шагом она подошла к столику с респектабельными гостями. Ее волнение улетучилось, уступив место профессиональному хладнокровию. Интервью у такой знаменитости, как Ёсико, было привилегией и обернулось ревностью коллег. Хироми рассчитывала провести его на высшем уровне, к тому же она испытывала особое восхищение перед актрисой.

Каждая кинокартина с ней приводила Хироми в восторг. Фильмы были сняты в Маньчжоу-Го, в них изображалась образцовая страна, где плечом к плечу жили японцы, китайцы, маньчжуры, корейцы и монголы. Пять рас[3], объединенных под эгидой японской армии и Пуи, последнего императора Китая, провозглашенного императором Маньчжоу-Го.

Фильмы с Ёсико воспевали гармоничное сосуществование народов в трогательных, но не слащавых мелодраматических или патетических сюжетах, прославляющих боевой героизм. Они питали идеализм Хироми и ее веру в мечту о Великой Восточной Азии, освобожденной Японией от европейского империализма.

Особенно волновала Хироми актерская игра Ёсико, сочетавшая в себе мощь и грацию. По правде сказать, Хироми провела столько времени в кинотеатре, изучая внушительную фильмографию актрисы, что у нее почти появилось ощущение личного знакомства.

Вблизи красота Ёсико была еще блистательнее, чем на экране. Свет хрустальных люстр мягко подсвечивал ее прозрачную кожу и бликами ложился на волосах, уложенных волнами, затем терялся в складках парчового платья. На губах алела помада, единственный цветовой акцент на черно-белом лице.

– Госпожа Ватанабэ, – произнесла журналистка, низко поклонившись, – знакомство с вами – большая честь для меня. Хироми Такеши, из «Голоса Харбина».

В предыдущие дни она тщательно, в ущерб сну, готовилась к этому интервью, несмотря на повышенную утомляемость первых недель беременности, и без устали работала над общей связностью беседы.

Однако все пошло не по плану.

Насмешливым взглядом Ёсико окинула ее незамысловатый наряд – простое мужское кимоно, которое резко контрастировало с вычурными нарядами других женщин. Затем с глубоким вздохом протянула соседу руку в перчатке. Соседом оказался полковник Отака, глава «Кэмпэйтай», могущественной военной полиции.

– Пригласите меня на танец, полковник. Умираю со скуки.

Хироми растерянно проводила их взглядом до танцевальной площадки. Для военного полковник вальсировал с поразительной грацией. В его руках актриса казалась хрупкой, словно колосок на ветру. Ни один из присутствующих мужчин не предложил Хироми присесть, и она осталась стоять на том же месте, сгорая от стыда.

Она быстро взяла себя в руки, спрятав досаду за вежливой улыбкой. Сосредоточиться на своей цели. Грубые отказы были частью ее профессии. Она приготовилась стоически ждать возвращения Ёсико, когда один из ее сотрапезников, сидящих за звездным столиком, встал, чтобы пригласить ее на танец. Хироми узнала принца Юйжэня Айсинь Гъоро, кузена императора Пуи.

В костюме-тройке с бриллиантовыми запонками принц выглядел под стать европейскому денди. И все же опаленная солнцем кожа и раскосые до висков глаза выдавали в нем маньчжурскую кровь. В воображении Хироми возник образ: степные всадники, мчащиеся во весь опор, и бескрайние просторы на семи ветрах.

Ночную жизнь Харбина сложно было помыслить без принца – любителя маджонга и кабаре, покера и оперы. По слухам, каждую ночь он появлялся с новой спутницей, и Хироми не составило труда в это поверить. Его пухлые губы источали чувственность, а такая уверенная улыбка была свойственна красивым людям благородного происхождения.

Хотя ухаживания мужчин ей досаждали, она позволила принцу сопроводить ее к танцующим: ее охватило волнение, не связанное, однако, с чувственностью вальса.

То, что испытывала Хироми, было схоже с восторгом ученого, обнаружившего крайне редкий вид животного: как и его августейший кузен Пуи, Юйжэнь Айсинь Гъоро принадлежал к династии Цин и был потомком маньчжурских императоров, которые вот уже три века безраздельно правили всем Китаем из Запретного города[4].

После того, как в результате государственного переворота представители династии Цин вынуждены были бежать из Пекина, Япония взяла их под свое крыло, чтоб возвести Пуи на престол только что захваченного Маньчжоу-Го. Хотя члены династии искали забвение в роскоши и светских развлечениях, они понимали, что былое могущество уже не вернуть. Император Пуи продолжал носить желтые одежды с вышитыми на них драконами и требовал жертвенных быков, как встарь, но у него была лишь видимость власти. Все решения принимала Квантунская армия, самая престижная военная группировка Японии.

И все же близость принца позволила ей прикоснуться к тому пленительному миру, очарованию которого сложно было противиться. К Китаю, его прошлому с древними ритуалами и императорами, укрывшимися за алыми стенами огромного дворца.

Она и не представляла, что этот танец образует первую трещину в ее налаженной жизни.

Трещину, которая превратится в серьезную брешь.

А потом в пропасть.