Я заканчиваю чтение исповеди дяди Дзюна в час ночи.

Меня мучает сильная мигрень: как будто чья-то скрюченная рука пытается вырвать у меня правый глаз.

Я многократно извергаю содержимое желудка, стоя на коленях перед унитазом, после чего наконец с трудом выпрямляюсь.

В зеркале над раковиной видно мое изможденное, мокрое от пота лицо.

Кошмар.

Ужасный кошмар, от которого во что бы то ни стало нужно пробудиться.

В истерике я щиплю себя за щеку, даю себе пощечину, вырываю клок волос. Сквозь стиснутые зубы бормочу, сначала приглушенно, потом все громче:

– Проснись, проснись, проснись!

Все напрасно, проснуться не получается.

Ведь я не сплю, и реальность превосходит худшие из кошмаров.

Я не в состоянии оставаться в квартире: натягиваю первую попавшуюся одежду и выхожу на темную улицу.

Снаружи невидимые пальцы, сомкнувшиеся на горле, слегка ослабляют хватку, и в легкие наконец проникает свежий воздух.

Еще никогда я так сильно не хотела оказаться в объятьях Чэня. Но эта нежность больше не для меня.

Тогда я иду в квартал красных фонарей. Письмо дядюшки Дзюна лежит в кармане куртки.

Раз любовь теперь для меня под запретом, мне нужны громкие звуки, яркие краски, неоновые огни и музыка, играющая на полную громкость. Мне нужны проститутки, наркоманы, дилеры, якудза, татуированные до корней волос. Сегодня вечером я вынесу лишь компанию падших существ.

Даже если никто из них не покажется мне несчастнее меня.

Новая бездна только что разверзлась под моими ногами.

То, на чем выстроена моя жизнь, зиждется на самой отвратительной лжи.

Мой отец и Дзюн.

Сколько кумиров, обращенных в пыль.

Я бы предпочла быть Амой.

Украденное дитя, принадлежавшее кому-то другому.

Вместо этого в моих венах течет кровь чудовища. Что до моего наставника и дорогого друга…

Нет, вспоминать Дзюна – слишком мучительно.

Идти, не останавливаться. Находясь в движении, я могу держать на отдалении кошмарные образы из того ужасного письма.

Сосредоточиться на Аме.

Остальное пусть останется за скобками. Пока.

Пара дилеров пытаются предложить мне товар, но, видя мое страшное выражение лица, растерянно уходят. Они разбираются в людях, а я могла бы совершить убийство.

Я хожу по улицам, пока неоновые вывески не гаснут одна за другой. Квартал полностью опустел, лишь парочка хостес со стертым макияжем спешат домой после долгой рабочей ночи.

Ноги болят, я сажусь перед запертой дверью небольшого ресторанчика. Физическая усталость хороша тем, что немного успокаивает разум. Шок еще не прошел, но теперь я чувствую себя в состоянии действовать почти рационально.

Подвергать сомнению откровения Дзюна немыслимо. Моя интуиция вопит мне, что все это правда. Но я должна услышать это от отца, положить перед ним это письмо. Хочу, чтобы он знал, что я знаю и что он достаточно лгал мне. Хочу увидеть его реакцию, услышать, как он все отрицает, лжет или признает. Это единственный способ разорвать все связи между нами, положить конец тому нездоровому обожанию, которое я испытывала к нему с детства.

Над Киото поднялось свинцово-серое небо. Хадзимэ – ранняя пташка и наверняка уже встал. Скоро он покинет город, чтобы вернуться в горы. Так что мне нельзя терять ни минуты.

Поймав первого попавшегося таксиста, я велю ему отвезти меня к отцовскому отелю.

* * *

Просмотрев счета, администратор быстро находит номер, в котором остановился отец.

Я стучусь, дрожа от гнева и отвращения.

Хадзимэ приоткрывает дверь в простом домашнем кимоно. Вопросительно смотрит на меня.

Я отстраняю его и захожу внутрь. Комната погружена в полумрак. Простыни смяты, полупустая бутылка саке стоит на ночном столике рядом с таблетками от давления. Значит, проблемы со здоровьем, которые Хадзимэ испытывал несколько лет назад, вернулись. День назад подобная новость внушила бы мне тревогу, но теперь я не в силах испытать ни малейшего сочувствия к отцу.

Хадзимэ закрывает дверь и идет за мной.

Ни мое вторжение, ни мой безумный взгляд, похоже, его не смущают. Как бы много он ни выпил после похорон, он выглядит совершенно трезвым и оценивает меня с привычной строгостью.

Я протягиваю письмо Дзюна:

– Как ты мог?

Отец раздраженно трясет головой.

– Юна, что за драматизм? О чем ты говоришь?

О письме Дзюна можно столько всего рассказать. Столько достоверных фактов, которые с грохотом обрушиваются на меня.

– То, что ты натворил в Маньчжурии. В… Пинфане.

Одно только название вызывает у меня рвотный позыв.

– Ты выдумываешь, – говорит отец, пожимая плечами.

– Отвечай! – кричу я. – Дзюн оставил точные свидетельства!

Хадзимэ на несколько секунд закрывает глаза, словно пытаясь собраться с мыслями. Когда он снова их открывает, они напрочь лишены эмоций: по моей спине бегут мурашки.

– Твой дорогой Дзюн был прекрасным врачом, но он всегда оставался трусом, – медленно произносит он. – Я работал только во имя Японии. И ради прогресса всего человечества.

Я так крепко сжимаю письмо Дзюна, еще немного, и оно порвется.

– Ложь! Ты… ты чудовище. Ты мне противен.

Пощечина отца так сильна: я хватаюсь за дверной косяк, чтобы не упасть.

– Ты первая извлекла пользу из моих трудов, – хрипит он. – Не забывай об этом. А теперь вон отсюда!

В глазах все расплывается, стены комнаты покачиваются, но я не хочу, чтобы он видел мою слабость. Выпрямившись, я смотрю прямо в его глаза.

– Я не закончила. Вэньшань Айсинь Гъоро была твоей личной пленницей. Ты ее?.. – Делаю глубокий вдох. – Ты брал ее силой?

На лице Хадзимэ появляется выражение глубочайшего презрения.

– Не будь смешной, – парирует он. – Я никогда не желал никого, кроме Хироми.

На меня накатывает бессилие. Глупо продолжать задавать этому человеку вопросы. Что бы он ни сказал, я никогда не узнаю правды. Дотронувшись до дверной ручки, я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на него в последний раз:

– Начиная с сегодняшнего дня считай, что у тебя больше нет детей. Я запрещаю тебе приближаться к нам с Амой.