Ей приказали спускаться по лестницам и идти по длинному коридору. Справа и слева находились двери камер, напоминавшие кладбищенские плиты. Стоял запах экскрементов. Лихорадка усиливалась, волны пронизывающего холода сменялись волнами раскаленного жара.

Один из солдат открыл дверь в последнюю камеру. Полковник грубо толкнул туда Хироми.

Там был он.

В глубине камеры, источавшей холод и сырость.

Закованный в цепи, будто дикий зверь в плену.

На его лице были следы побоев, сделанная в спешке повязка держалась на плече, а то, что осталось от смокинга, было запятнано кровью. Но его глаза пылали, а влажная от пота кожа блестела, как расплавленное золото. Вопреки всему он сохранил свое величие.

– Айсинь Гъоро, – приказал полковник. – Перечисли имена своих сообщников.

Аристократ смерил его презрительным взглядом.

Затем полковник одним махом поставил Хироми на колени. Он разорвал воротничок ее кимоно мечом, обнажив спину, плечи и основание шеи. Губы офицера изогнулись в насмешливой улыбке.

– Может, глядя на ее страдания, ты разговоришься?

По его знаку один из солдат обрушил бамбуковую трость на спину Хироми.

Обмануть боль. Она сосредоточила внимание на Юйжэне.

– Не говори им ничего, – прошептала она.

Юйжэнь пристально посмотрел на нее и разразился хохотом, похожим на рычание.

– Вы тратите время, полковник, – холодно сказал он. – Мне безразлична судьба этой женщины. У меня были другие, красивее и умнее.

Этой женщины. Это все, чем она была для него? Или он снова играл роль, на этот раз пытаясь избавить ее от долгой пытки? Она вспомнила его загадочные слова, произнесенные шепотом, как раз перед выстрелами. В другой жизни, при других обстоятельствах мы могли бы любить друг друга. На губах Хироми скользнула улыбка. Она никогда не узнает правду. И все же непреклонность Айсинь Гъоро воодушевляла.

Одним своим присутствием в грязных застенках и отчаянно смелым видом он придавал ей сил сопротивляться палачам.

Полковник в свою очередь рассмеялся. Похабным, маниакальным смехом, от которого к горлу подступала тошнота.

Бамбуковая трость все быстрее и быстрее обрушивалась на плечи Хироми, а Юйжэнь невозмутимо смотрел на ее мучения. Все ее тело трясло. Кровь неистово стучала в висках, в ушах звенело. Она чувствовала, как плоть рвется и кровоточит, и гадала, сколько еще выдержат кости, прежде чем сломаются.

Когда ее тело стало походить на куклу с вывихнутыми суставами, она осознала, в чем заключается соблазн трусости. Дать им то, чего они хотят. Признаться во всем, лишь бы это прекратилось.

Но трусость хуже смерти, она часто так писала в своих статьях. Она должна быть последовательной в советах, которые так бодро раздавала другим. Она должна была сдержать свои крики и молчать. До самого конца.

Дверь камеры внезапно распахнулась.

– Полковник, вы в своем уме?

Этот голос. Невозможно. Она бредила. Из-за жара начались галлюцинации. Бамбуковая трость повисла в воздухе.

– Немедленно освободите мою жену.

Агенты военной полиции застыли. Хадзимэ проник в камеру. Он размахивал машинописным текстом с печатью в форме позолоченной хризантемы.

Императорская печать.

Нахмурив брови, полковник всматривался в документ. Черты Юйжэня исказила ненависть. Выпучив глаза, он попытался сделать шаг к вошедшему. Он бы вцепился в горло Хадзимэ, если б его не сдержала цепь, отчего он с громким лязгом рухнул на бугристый пол камеры.

– Сожалею, мой генерал, – натужно произнес полковник Отака. – Ваша жена подозревается в заговоре с коммунистами.

Хадзимэ подошел к нему. Его голос разнесся ревом, словно упавшая граната.

– Этот негодяй воспользовался ей, – сказал он, обвинительно указав пальцем на Юйжэня. – Она восстанавливается после тяжелой депрессии, повредившей ей рассудок. Император требует ее немедленного освобождения. Мне арестовать вас за сопротивление его приказу?