Дядюшки Дзюна не стало.

По возвращении из Китая я узнала грустную новость.

Разрываясь от горя, я смотрю через застекленный проем зала кремации, как языки пламени пожирают гроб с его телом. Можно лишь восхититься достоинством тети Мидори в траурном белом кимоно, ее хрупкости и стати.

Она не плачет, неотрывно смотрит на пламя. Наши взгляды на мгновение встречаются, но она сразу отводит глаза. Конечно, все еще злится на меня за то, что я потревожила дядюшку Дзюна во время последнего визита. Я тоже ужасно сожалею об этом, хотя расспросить его мне пришлось. Обещаю себе зайти к Мидори и попросить у нее прощения, когда все устаканится.

Приехали многие коллеги из больницы, и я уверена, что пришел бы весь персонал, если бы мог. Они продолжают игнорировать меня, а я продолжаю не придавать этому значения. Я рада, что все пришли отдать дань уважения Дзюну. Его ценили за скромность, доброжелательный и гуманный подход во врачебных вопросах. Он был тем, кто вдохновлял меня; подход Хадзимэ к работе казался слишком рассудочным и отстраненным от пациента.

Отец тоже здесь.

Он мрачно наблюдает, как огонь пожирает останки Дзюна.

Мы обменялись приветствиями издалека, а затем разместились на приличном расстоянии друг от друга. Потребуется время, чтобы найти в себе силы подойти к нему.

Я снова думаю о его словах до отъезда в Китай. О том, как он ссылался на войну и упоминал защиту интересов Японии, чтобы оправдать свои действия. Когда я приехала к Вэньсюй, я еще могла понять его точку зрения, какой бы шокирующей она ни была.

Но теперь, когда у меня установилась тесная связь с семьей Айсинь Гъоро, когда я осознала травмы Вэньсюй и Чэня, я все вижу иначе.

Война – удобное оправдание, и отец легко отделался. Для него послевоенные годы прошли успешно и в довольстве. Но его действия причинили много горя одной семье. Одна женщина умерла после потери ребенка и болезни: она так сильно ненавидела отца, что пожелала, чтоб его казнили вместе с главными военными преступниками нашей страны. И эта трагедия все еще лежит тяжким бременем на тех, кто выжил: Вэньсюй, Чэне, а теперь и Аматэрасу.

* * *

От богато украшенного гроба дядюшки Дзюна остался лишь пепел.

Для семьи и близких друзей подают обед. Пока гости говорят друг с другом, я поклевываю рисовый шарик в уголке комнаты.

Хадзимэ меня не замечает. Хотя он последний человек, с кем мне захотелось бы говорить, меня поражает то, что он даже не пытается узнать, нашла ли я биологических родственников Аматэрасу.

Вместо этого он что-то вещает в кругу почитателей, радуясь немеркнущей славе. До меня долетают какие-то банальные фразы, брошенные другим гостям, об отеле, где он остановился, после чего он рассказывает об усопшем.

На фоне происходящего мое одиночество кажется еще более пронзительным. Никто не говорит мне ни слова, все меня избегают. Всеобщая дистанция настолько заметна, что Хадзимэ, обернувшись, наконец пристально смотрит в мою сторону. Я встречаюсь с ним взглядом, не моргнув.

Мои мысли улетают к Чэню, к нашим последним минутам вместе в Харбине. Он промолчал, когда я рассказала о своем ВИЧ-статусе, не выразил никакой тревоги о том, что тоже мог заразиться. Он попросту сжал меня в объятьях, так сильно, будто хотел унести часть меня с собой.

Я остаюсь еще на пару минут на поминках из уважения к памяти дяди Дзюна, а после пробираюсь к выходу. Когда я надеваю куртку, тетя Мидори внезапно появляется позади меня, заставив меня вздрогнуть от неожиданности. Она вкладывает мне в руки конверт.

– Он оставил это тебе, – шепчет она.

Ее лицо будто окаменело, и она все еще избегает моего взгляда. Я низко кланяюсь, чтобы поблагодарить ее, тронутая тем, что дядя Дзюн думал обо мне в последние минуты, но ее хрупкая фигура уже скрылась из вида.

* * *

Лишь пару часов спустя, уютно устроившись в кровати, с отяжелевшими от усталости веками, я вспоминаю о конверте от тети Мидори.

Я резко выпрямляюсь, скорее включаю свет и в его поисках бросаюсь к своей сумке.

В спешке распечатывая конверт, я обнаруживаю в нем длинное письмо. Узнаю почерк тети Мидори – она явно выступила писарем мужа, тот был слишком слаб, чтобы писать.

Но слова явно принадлежат Дзюну.

Дорогая моя Юна,

Рак скоро одержит верх над старым дряхлым телом.

Но перед смертью я должен очистить совесть. От нее мучений больше, чем от любой болезни.

Прости меня за то, что взваливаю это на тебя.

Ведь никто никогда не должен был делать то, что я натворил в прошлом.