Вэньшань никогда не говорила о ребенке Чэню или Вэньсюй, но ее последние слова указали на того, кого она считала достойным смертной казни: моего отца. По крайней мере, это подтверждало откровения Хадзимэ: у Вэньшань действительно были все основания ненавидеть его, если он забрал ее ребенка.

– И в тот момент ты решил отомстить моей семье?

Я всматриваюсь в лицо Чэня в поисках малейшего признака злобы, но вижу лишь огромную скорбь.

Он трясет головой:

– Это не то, что ты думаешь. Я никогда не стремился к мести. По крайней мере, не в тот момент. И не собирался мстить тебе, Юна… Спустя несколько дней после объявления приговора Токийского трибунала Вэньшань умерла. Через год, в конце сорок девятого, Мао Цзэдун провозгласил Китайскую Народную Республику. Мне было всего девять лет, но я прекрасно чувствовал лихорадку, которая охватила страну. Знаю, это может показаться странным, но победа коммунистической партии сметала все на своем пути. Мы были заняты строительством нового государства. Война, японская оккупация, преступления императорской армии… об этом больше никто не говорил. Врагами теперь были Гоминьдан и капиталисты. Мы с Вэньсюй сломя голову бросились в объятия коммунистической идеологии. Мы дорожили ею еще больше, потому что чувствовали, что воплощаем в жизнь мечту Вэньшань о более справедливом обществе. – Его голос дрогнул. – Прошли годы. Я получил диплом врача, а Вэньсюй стала преподавателем китайского. А потом… случилась культурная революция.

В одночасье, несмотря на то что их старшие брат и сестра с непоколебимой преданностью работали на благо партии, Чэнь и Вэньсюй были объявлены «врагами народа». Интеллектуальные профессии и императорское происхождение сделало их мишенью для хунвэйбинов[27].

Для того, кто бережно хранил мечту о коммунизме, унижения, плевки и избиения стали привычным делом. Их волокли по улицам в бумажных колпаках с табличкой на шее, где были описаны их предполагаемые преступления. Затем Вэньсюй пришлось пройти «перевоспитание» в деревне, а Чэнь оказался в тюрьме.

Я вспоминаю его спину, исполосованную шрамами, и понимаю, что мой гнев рассеялся.

Странное чувство. Чэнь вошел в мою жизнь, солгав о своих намерениях, и мысль о том, что он притворялся, будто любит меня, продолжает ранить сердце. И все же, чем больше он открывается, тем больше меня трогает его искренность.

Страх, что он мог намеренно заразить меня ВИЧ, постепенно уходит все дальше. Чэнь не пытался мне как-либо навредить, теперь я уверена. И если по стечению обстоятельств он действительно меня заразил, это могло произойти только в результате несчастного случая.

Обезоруженная, я сажусь ближе и накрываю его руку своей. Он мягко отстраняется. Он должен закончить свою исповедь. Чэнь рассказывает о том, как жизнь постепенно возвращалась в нормальное русло под занавес Культурной революции, о незаметном смягчении тюремных правил, о менее строгих продовольственных пайках.

Наконец, в тысяча девятьсот семьдесят шестом году – освобождение из тюрьмы. Возвращение в Харбин. Воссоединение с Вэньсюй. А вокруг бывшие преследователи, с которыми они продолжают ежедневно сталкиваться, как будто ничего не произошло. Этот нездоровый накал рискует обернуться взрывом, словно граната с выдернутой чекой. Именно в этот период власти начали поощрять в обществе воспоминания о зверствах, совершенных японцами во время войны. В ход шло все, чтобы отвлечь внимание от десяти кровавых лет, в которые Культурная революция погрузила Китай.

Чэнь вернулся к профессии врача. Он терпеливо добивался перевода в Шэньянскую больницу, жизнь в Харбине его угнетала. Вэньсюй же осталась в родном городе, считая, что ей не в чем себя упрекнуть. Если Вэньсюй продолжала с гордостью демонстрировать имя предков, Чэнь пытался забыть о корнях. Поэтому он взял фамилию Цзинь, ее звучание было более китайским, чем Айсинь Гъоро. Однако значение было тем же. «Цзинь» на китайском языке означало «золото», как и «Айсинь» на маньчжурском.

В Шэньяне Чэнь обрел подобие нормальной жизни. Восьмидесятые прошли довольно мирно. Он много работал и использовал редкие выходные, чтобы навестить Вэньсюй. И, прежде всего, он много думал о Вэньшань, о боли, снедавшей ее в последние годы жизни. Он чувствовал себя все ближе и ближе к ней. Страдания, которые он перенес во время Культурной революции, оставили глубокую рану в его душе. Он следовал рутине, выполнял задачи повседневной жизни, но машинально. Ни счастье, ни радость больше не согревали его душу.

Тем временем Китай стремительно менялся. Накопившееся со времен Культурной революции негодование наконец-то вырвалось наружу. По всей стране вспыхнули восстания. На площади Тяньаньмэнь, той самой площади, которая вела в Запретный город, пролилась кровь студентов, а армейские танки на лету давили молодежь, питавшую надежду на демократию.

После этих трагических событий был провозглашен новый лозунг – обогащение. Страну охватила экономическая лихорадка, бешеная гонка за прогрессом, в ходе которой каждый день вырастали новые здания и новые автомагистрали, в то время как традиционные кварталы постепенно умирали под тяжестью бульдозеров и подъемных кранов.

Следуя новому курсу, жизнь Чэня в очередной раз переменилась. В Шэньянской больнице открылось свое гематологическое отделение, было заключено партнерство с больницей Киото. Собравшемуся в конференц-зале персоналу больницы показали документальный фильм о достижениях врачей из Киото в области трансплантации костного мозга.

Чэнь одаряет меня меланхоличной улыбкой:

– Одного врача отметили особо. Тебя, Юну Такеши, главу гематологического отделения. Авторитета в области трансплантологии. Я помню то интервью с тобой в кабинете, стены которого были увешаны детскими рисунками. Такеши… Твое имя пронзило меня, словно удар кинжала. Я понадеялся, что это просто совпадение. Но первое, что ты сказала репортеру, – что ты всем обязана своему отцу, Хадзимэ. Что твоя работа стала продолжением его исследований и трудов.

Я опускаю голову.

– С того момента я стал одержим вашей семьей. Мои родные погибли, мы с Вэньсюй пережили тысячу смертей… Но имя твоего отца считалось великим в японской медицине, и ты была авторитетом в своей области. Это оскорбляло мое чувство справедливости. Я подал заявку на специализацию по гематологии и в конце концов получил разрешение на обучение в Японии. Под твоим началом. – Он бросает на меня робкий взгляд. – Я обнаружил блестящего, но еще и очень гуманного врача. Того, кто способен провести ночь у постели онкобольного ребенка.

Я грустно улыбаюсь, вспоминая то время. Мне так не хватает пациентов. Что касается первой встречи с Чэнем, я помню ее ярко, будто это случилось вчера. Как он приехал прямо из аэропорта. Он был одновременно компетентным, неформальным и обаятельным. Он сильно отличался от врачей, с которыми я привыкла работать. Я обнаружила в нем пустоту, которую мне немедленно захотелось заполнить. Очень быстро он занял все мои мысли.

Вожу пальцем по воображаемым линиям на кровати. Я попала в заурядную ловушку. Как школьница. Или, скорее, как жалкая старая дева, какой я стала. Я это осознаю, но близость Чэня в гостиничном номере вызывает во мне столько ощущений. Мое желание к нему рокочет, вот-вот захлестнет меня целиком.

Теперь Чэнь объясняет, что никогда не хотел причинять мне боль. Он искал способ через меня подобраться к Хадзимэ. Он еще не решил, что именно будет делать. Он чувствовал физическую потребность увидеть его, поговорить с ним. Потребность, граничащую с пыткой.

– Почему ты ничего не сказал? – спрашиваю я. – Было бы легко организовать встречу.

Он странно смотрит на меня. Застенчивый взгляд. И что-то еще, что я не могу интерпретировать.

– Разве ты не поняла, Юна? – Чэнь внезапно притягивает мое лицо к своему и целует. Его губы тают на моих, по телу разливается тепло. – Потому что я безумно влюбился в тебя, – шепчет он. – Я никогда не испытывал ничего подобного. Поэтому-то я и вернулся в Китай. Чтобы собраться с мыслями. Поразмыслить о том, что же мне делать. Но каждый день вдали от тебя – наказание.

Несмотря на боль, которой дышат эти слова, его лицо светится изнутри.

Во мне нарастает вихрь эмоций, столь же сильных, сколь и противоречивых. Радость, невыразимое счастье любить и быть любимой в ответ. Отчаяние от необходимости отказаться от этой любви.

Я мягко его отстраняю, с таким ощущением, будто ампутировала основную часть себя самой. Меня охватывает ощущение сильной слабости, я пошатываюсь.

Чэнь гладит меня по волосам.

– Я хочу помочь Аматэрасу, – не умолкает он. – Я вернусь в Японию вместе с тобой. Если в наших венах течет одна кровь, возможно, я смогу стать донором костного мозга.

Я пожираю его губы в новом поцелуе, поцелуе, в котором выражается вся моя любовь, а также вся признательность за этот бесценный подарок, за его любовь, которую он дарит мне вопреки всему, несмотря на деяния отца.

Прощальный поцелуй.

Затем я отрываюсь от него, с трудом встаю на ноги. Я покачиваюсь, словно корабль под встречным ветром. Взгляд падает на мой едва распакованный чемодан в углу комнаты. Завтра я возвращаюсь в Киото. Одна.

На лице Чэня отражается беспокойство.

– Юна?

Последние силы уходят на то, чтобы встретить его взгляд. Через каких-то пару секунд на место любви придет страшное разочарование.

– Мне жаль, Чэнь. Уже много недель я пытаюсь с тобой связаться, чтобы это сказать. Я больна. Серьезно больна. И возможно, ты тоже болен.