Я долго мечтала восстановить отношения с сестрой. Представляла, как она ни с того ни с сего мне позвонит, ответит наконец на мои письма. Или я столкнусь с ней на улице, она тепло мне улыбнется, и мы вместе пойдем в ближайшую кондитерскую, чтобы полакомиться яцухаси, нашим любимым печеньем с корицей.

Все будет как раньше.

Надеялась, что годы, почти тридцать лет молчания, сгладили мою ошибку.

Я и подумать не могла, что наша встреча состоится в отделении гематологии центральной больницы Киото, когда я открою дверь кабинета, чтобы пригласить первого пациента по записи.

– Госпожа Масао?

Ко мне подходит женщина лет сорока, ее ведет под руку мужчина, вероятно муж. Несмотря на бледность, худобу и платиновый парик с розовыми прядями, я мгновенно ее узнаю. Сердце замирает.

Согнувшись в поклоне, мужчина с нарочитой вежливостью приветствует меня:

– Доктор Такеши, большая честь с вами познакомиться.

Я по привычке указываю супругам на кресла напротив стола. Ничто во взгляде женщины, кажется, не намекает на то, что меня узнали.

Я наверняка ошиблась. Изо всех сил я надеюсь, что ошиблась.

Но мужчина кладет на стол историю болезни, он делает это с тем почтением, которое большинство людей по привычке выказывают в присутствии врача.

– Мы видели документальный фильм о вашей работе по телевизору, – робко произносит он. – Говорят, вы лучшая в Японии по трансплантации костного мозга, а моя жена… – Он осекается. Так часто ведут себя пришедшие в этот кабинет. Пациенты и их близкие испытывают трудности с тем, чтобы произнести вслух название болезни, как будто бы назвать ее все равно, что впустить в свою жизнь. Он кашляет, а затем бормочет: – Вот я и подумал, что вы точно сможете помочь Аме.

Ама. Эта уменьшительная форма имени пронзает мне сердце. Раньше я звала так свою сестру.

Пытаясь отвлечься от нахлынувших эмоций, я листаю историю болезни.

Аматэрасу Такеши, в супружестве Масао, родилась десятого августа тысяча девятьсот сорок пятого года в Харбине, Маньчжурия.

Никаких сомнений. Новая пациентка точно моя сестра.

– Аматэрасу, – с трудом произношу я.

Она не отвечает, сосредоточенно разглядывает стену за моим столом. Ее взгляд скользит мимо портрета нашего отца, доктора Хадзимэ Такеши. А вот большая коллекция детских рисунков, которой я обязана своим самым юным пациентам, надолго приковывает ее внимание. На одном из них изображена я – летящей по небу как Астробой, с вытянутым кулаком и триумфом на лице. На губах Амы мелькает беглая улыбка. Она рассеянно теребит розовые пряди на своем парике. Мне приходит в голову мысль, что парик идеально соответствует ее характеру: такой же нестандартный, как она сама.

Я снова погружаюсь в историю болезни. Лейкемия у сестры была обнаружена в марте. Ее кроветворная система была почти разрушена. Она прошла срочную химиотерапию в Токийской больнице. Хорошая клиника, конечно, но в борьбе с лейкемией больница в Киото все же остается передовой. Эта первая химия никак не повлияла на ее болезнь: та продолжила стремительно прогрессировать.

Мое сердце сжимается еще раз: Аматэрасу до последнего ждала, прежде чем прийти на консультацию.

Судя по анализам крови, девяносто процентов ее кровяных клеток злокачественные.

– Аматэрасу, – мягко говорю я. – Тебе срочно нужна пересадка костного мозга. Мы найдем донора.

Ее муж с надеждой смотрит на меня. Аматэрасу кажется безучастной к происходящему, она поглощена детскими рисунками на стене. На ее блузке виднеется оранжевое пятно, очевидно от еды. При мысли, что у нее могут быть маленькие дети, меня охватывает грусть. Я не решаюсь спросить об этом и продолжаю:

– Самые высокие шансы найти совместимого донора – среди ближайших родственников. – Когда я медленно наклоняюсь к ней, меня душит волнение. – Аматэрасу, я сочту за честь стать твоим донором.

Мне бы хотелось, чтобы сестра хоть что-то сказала в ответ, посмотрела на меня, но она молчит, о чем-то задумавшись. И все же лицо ее мужа озаряет улыбка. Он медленно кивает, будто не удивился. Значит, Аматэрасу рассказала ему о наших семейных узах.

Я вижу, как он сжимает руку сестры. Кажется, он ее искренне любит. Я вспоминаю Кадзуо, с которым встречалась сестра, и эта мысль поднимает во мне такую волну стыда, что я краснею и опускаю голову, чтобы это было не столь заметно.

Чуть кашлянув, я продолжаю:

– Вы должны знать, что, хотя мы и сестры, вероятность того, что наши ткани совместимы, – лишь двадцать пять процентов.

Господин Масао спрашивает, чуть не поперхнувшись:

– А если вы не совместимы?

Как сказать мужчине, что женщине, которую он любит, осталось жить лишь несколько недель?

Что шансы найти совместимого донора за пределами биологической семьи близки к одному на миллион?

Я просто не могу этого сделать.

Я не говорю ему, что даже при совместимости о победе говорить рано.

Донорские клетки, которые должны будут заменить больные и запустить новую иммунную систему, могут атаковать ткани реципиента, посчитав их враждебными.

Кроме того, организм реципиента тоже может отторгнуть пересадку.

Мой долг врача – внушить пациентам достаточно надежды, чтобы преодолеть это испытание. Преодолевать ежедневно.

– В этом случае мы сделаем все, чтобы найти другого донора, – с уверенностью отвечаю я. – Я внесу вас в список срочных пациентов.

Дрожащей рукой я заполняю направление.

С сегодняшнего дня нам с Аматэрасу предстоит пройти уйму анализов, которые помогут установить нашу совместимость или ее отсутствие.

На этой стадии болезни нельзя терять ни минуты.