Абэ Мицухару, глава организации, занимавшейся воссоединением семей, разлученных войной, связался с многочисленными знакомыми из Китая, чтобы найти след Вэньшань Айсинь Гъоро. Он признался мне, что его не покидало ощущение, будто он гоняется за тенью. Когда он называл свое имя, его китайские собеседники спешили сразу повесить трубку.

Однако после долгих уговоров женщина по имени Вэньсюй Айсинь Гъоро, живущая в Харбине, согласилась принять меня.

– Должен сказать, что добиться ее разрешения было нелегко, – предупредил меня Абэ перед отъездом. – Будьте осторожны, Юна. Может, война и закончилась почти пятьдесят лет назад, но некоторые раны еще не зажили…

Не знаю, благодаря ли вмешательству Абэ или деловым связям с больницей Шэньяна, которые я налаживала в течение последних нескольких лет, но китайские власти согласились выдать мне срочную визу. Я сказала Ёити, что мое расследование вынуждает меня срочно уехать в Китай и что я поговорю с Амой, когда вернусь.

И вот, менее чем через неделю после отцовских откровений, я приземляюсь в аэропорту Харбина.

Меня охватывает грусть при мысли о том, что я нахожусь в одной стране с Чэнем и стала к нему ближе, хоть и не знаю, где он сейчас находится. Даю себе обещание съездить в больницу в Шэньяне, чтобы попытаться получить более точную информацию – это будет несложно, ведь Шэньян находится менее чем в шестистах километрах от Харбина. Но это будет после моей встречи с Вэньсюй. А пока нужно сосредоточиться на своей главной задаче: найти биологическую семью Амы.

Местный представитель ассоциации, мужчина средних лет в джинсах и футболке, ждет меня в зале прилета вместе с симпатичной молодой женщиной, госпожой Ли, которая будет выступать в качестве переводчика. Они стоят по бокам от тучного мужчины, политкома, господина Фэна, который, как выясняется, будет осуществлять надзор.

Господин Фэн с подозрением наблюдает за мной. Отношения между Китаем и Японией в настоящее время скверные, они сводятся к обидам, унаследованным от Второй мировой войны. И хотя наши страны отделены друг от друга узким проливом, пропасть между ними так же велика, как и сам Тихий океан.

Обменявшись обычными приветствиями и любезностями, мы садимся в машину знакомого Абэ и едем в город.

Отвернувшись к окну, я пытаюсь унять волнение, разглядывая пейзажи. Многополосная автомагистраль, леса: на первый взгляд, ничего примечательного. Но центр Харбина, путь через который выбрали мои спутники, чтобы развлечь меня, свидетельствует о богатом космополитическом прошлом.

Я уже знакома с китайским Шэньяном, но Харбин сильно отличается от него. Среди типичных для китайских мегаполисов небоскребов разбросаны купола православных церквей и особняки начала века, напоминающие о русском прошлом города. Я вижу здания в стиле барокко с дорическими колоннами, цветочные фризы в стиле ар-нуво и дома, построенные в стиле классицизм, которые пришлись бы ко двору и в Санкт-Петербурге.

Следы другой эпохи. Первые этажи зданий, построенных на европейский манер, теперь заняты магазинами с броскими вывесками. Толпы людей прогуливаются меж прилавков, заваленных одеждой, кожгалантереей, обувью, видеокассетами и различными гаджетами. На вершине одного из фасадов реет коммунистическая звезда.

Мои мысли витают где-то далеко.

Жила ли Вэньшань Айсинь Гъоро в Харбине или выжившие члены ее семьи поселились там после войны? Меня чудным образом утешает мысль о том, что старейшие здания города уже существовали при жизни матери Амы и она могла видеть их так же, как я сегодня. Между нами словно зарождается связь, какой бы непрочной она ни была. Хадзимэ сказал мне, что она, скорее всего, мертва, но я не перестаю надеяться, что она выжила, несмотря ни на что.

Мы проезжаем по огромному мосту через реку Сунгари, а затем едем в невзрачный квартал на окраине города. Смелая архитектура центра Харбина уступает место огромным спальным районам. Машина паркуется перед бетонным многоквартирным домом.

– Это здесь, – говорит госпожа Ли, махнув рукой на мрачное десятиэтажное здание.

Молодая переводчица открывает дверцу, и я выхожу из машины следом за ней, а господин Фэн идет за мной. Наш водитель машет рукой. Он будет ждать в машине.

Чувство страха почти парализует меня, когда мы взбираемся по лестнице, загроможденной велосипедами. Ступеньки усыпаны плевками, а со стен сочится грязь. В такой бедной обстановке трудно представить, что женщина, которая меня примет, императорских кровей. Культурная революция определенно не простила бывшую элиту страны.

Мы поднимаемся на четвертый этаж. Госпожа Ли нажимает на засаленный звонок.

По истечении времени, которое кажется вечностью, дверь квартиры открывает женщина в брюках и поношенном хлопчатобумажном пиджаке. У нее яркие черты лица, на вид ей около шестидесяти. Кем она приходится Вэньшань? Сестрой? Кузиной?

Она держится прямо, ее холодный взгляд пронзает меня. Я кланяюсь в знак приветствия. Мой голос запинается:

– Я имею честь говорить с госпожой Вэньсюй Айсинь Гъоро?

Не успела госпожа Ли начать переводить мои слова на китайский, как женщина оборвала ее на японском:

– Да, я Вэньсюй Айсинь Гъоро. Перевод не требуется, я прекрасно понимаю ваш язык. Так и не смогла его забыть, – язвительно добавляет она.

В этих словах так много недосказанного, так много боли, что я чувствую, как вспыхивают мои щеки, словно я несу личную ответственность за японскую оккупацию пятидесятилетней давности.

Но Вэньсюй уже отходит в сторону, чтобы пропустить нас, и мы входим в крошечную, выцветшую гостиную. Потрепанная одежда свисает с потолка рядом с гирляндами красных перцев. Потертый диван стоит напротив бежевого дерматинового кресла. На стене висит черно-белая фотография молодой женщины в форме Красной армии. Я всматриваюсь в снимок, пытаясь найти сходство с Амой, но лицо, застывшее в низкокачественном разрешении, остается загадочным и непроницаемым.

Наша хозяйка устраивается в кресле, а госпожа Ли, господин Фэн и я втискиваемся на диван. Вэньсюй явно настроена враждебно и не предлагает нам ничего, даже чашку чая. Разве можно ее за это винить? По правде говоря, нельзя не восхищаться ее смелостью: ее бестактность вызвала раздражение политкома, его взгляд сверкает от досады. Но наследницу семьи Айсинь Гъоро, похоже, не волнует, к какому наказанию может привести ее поведение. Она враждебно смотрит на меня.

Я откашливаюсь:

– Я ищу Вэньшань Айсинь Гъоро.

Вэньсюй скрещивает руки на коленях. Извилистые синеватые вены на ее руках напоминают переплетенных драконов. Она слушает меня, не разжимая губ.

– Моя семья причинила много зла вашей во время войны. Моего отца зовут Хадзимэ Такеши. Он…

При упоминании имени отца лицо Вэньсюй вздрагивает.

Так значит она его знает и ненавидит всем своим существом.

Мне плохо. Одно лишь воспоминание о моем последнем разговоре с Хадзимэ повергает меня в пучину стыда и гнева. Я ненавижу резкость, бесчувственность его слов по отношению к Вэньшань. Как будто ее смерть как врага Японии была неизбежна. Как будто он поступил наилучшим образом, забрав у нее Аму. Однако, если быть до конца честной с самой собой, я также знаю: то, что произошло во время войны, выходит за рамки моего понимания. Я не была на месте Хадзимэ, и мне легко судить об этом спустя полвека. Возможно, в том хаосе, что царил в конце войны, остаться с Хадзимэ действительно было лучшим вариантом для Амы.

Взгляд Вэньсюй так холоден, что меня невольно бросает в дрожь.

Знает ли эта женщина, что у Вэньшань был ребенок?

Но я не в праве отступить.

– Десятого августа сорок пятого года Вэньшань родила девочку, – продолжаю я залпом. – Отец забрал ее в Японию и вырастил как свою собственную. Ее зовут Аматэрасу. Я ее приемная сестра.

Я достаю из сумки фотографию Аматэрасу и кладу ее на журнальный столик перед Вэньсюй. Она берет снимок с явным отторжением. Подносит его к глазам, затем бледнеет и кладет обратно на подлокотник кресла, словно не в силах смотреть на фотографию.

– Она не похожа на Вэньшань, – безоговорочно отрезает она.

– Знаю, в это трудно поверить, – настаиваю я. – Но отец говорил мне, что Аматэрасу – биологическая дочь Вэньшань. После стольких лет я смею надеяться, что у него не было причин лгать об этом.

Гримаса ненависти искажает лицо Вэньсюй.

Я смиренно склоняю голову. Груз деяний моего отца давит на мои мышцы, нервы, кости, сжимая их свинцовым покрывалом.

– Госпожа Вэньсюй, – бормочу я, – это мало что изменит, но я искренне прошу прощения за то, что сделал отец.

Вэньсюй сурово смотрит на меня.

– Не мне прощать. Только мертвые могли бы это сделать. Вэньшань была моей сестрой.

Была. Значит, Вэньшань мертва. Мои кулаки сжимаются.

– Ей удалось вернуться из ада, который устроил для нее ваш народ, – продолжает Вэньсюй, – но она так и не стала прежней. Она умерла спустя пару лет после окончания войны. Кто я такая, чтобы простить такое?

В ее голосе появляется тоска, столь неподдельная и сильная, как если бы Вэньшань умерла только что. Я в нерешительности. Ее скорбь отзывается в каждой клеточке моего существа. Хотя я подозревала, что новости будут не такими, как я надеялась, боль от потери близкого человека, словно Вэньшань была частью моей семьи, подступает к горлу. Я бормочу:

– Мне очень жаль.

Вэньсюй смотрит потухшим взглядом на фотографию молодой женщины в военной форме.

– Теперь оставьте меня, – выдыхает она.

Я ненавижу себя за то, что собираюсь у нее попросить. Но я должна стоять на своем. Ради Амы.

– У меня к вам просьба, – мягко говорю я. – Аматэрасу очень больна. Ее может спасти только пересадка костного мозга. Нам нужен совместимый донор. В идеале – кто-то из ее биологической семьи.

Бледные губы Вэньсюй растягиваются в горькой улыбке.

– Так вот какова истинная причина вашего визита.

– Я приношу искренние извинения, прошу вас поверить мне. Но вы нужны женщине, которую я люблю как сестру и которая, возможно, также является вашей племянницей. Если есть хоть малейший шанс, что вы родственники, умоляю вас помочь ей.

– Довольно! – кричит Вэньсюй. Схватив фотографию Аматэрасу, она рвет ее на части. Ее лицо искажено яростью. – Предположим, что эта девочка родилась от Вэньшань, – яростно продолжает она, – а у нас нет никаких доказательств… Она больше не имеет никакого отношения к нашей семье. Она стала японкой. Нам больше нечего ей предложить.

Дверь квартиры скрипит. От входа доносится веселый мужской голос. Этот голос… Нет, не может быть. Мое сердце начинает бешено биться.

– У нас гости, братишка, – отвечает Вэньсюй по-японски. – Но мы уже закончили с ними.

В комнату входит новоприбывший. Увидев нас, он замирает, а его дорожная сумка с глухим стуком падает к его ногам.

Если человек, которого Вэньсюй только что назвала «младшим братом», выглядит ошеломленным, то мое лицо выражает еще большее изумление.