Я написала анонимное письмо профессору Кагава, ректору медицинского университета Киото, в котором проинформировала его об аморальном поведении сестры. И позаботилась о том, чтобы приложить к нему компрометирующие снимки Амы и Кадзуо.

Я могла бы просто предупредить нашего отца. Но его восхищение перед Амой настолько ослепляло его, что мне было важно привлечь постороннего человека.

Кого же еще, как не ректора Кагава? Он пользовался неоспоримым моральным авторитетом. И, что немаловажно, я знала: он очень уважал отца и был одним из самых верных его сторонников. Я была уверена, что он не отвернется от Хадзимэ, а поможет ловко замять дело.

И все действительно могло бы случиться именно так.

Если бы ситуация не вышла из-под контроля спустя двое суток после того, как я отправила письмо.

Когда Хадзимэ поздно вечером вернулся домой, мы с Амой крепко спали. В кои-то веки Ама не стала долго перечитывать лекции. Она выглядела измотанной, и мы обе легли сразу после ужина.

Отец резко распахнул дверь спальни и в бешенстве хлопнул по выключателю.

Я подскочила, ослепленная внезапным светом.

Сердце громко стучало.

Наконец момент пришел.

Хадзимэ с лицом, исказившимся от ярости, вытаскивал из кровати угрюмую Аму. Он размахивал тем самым письмом и фотографиями, отправленными президенту университета.

– Президент Кагава только что вызвал меня, чтобы показать это. После всего, что я сделал для тебя, так меня опозорить!

Лицо Амы исказилось, и выражение его напомнило выражение отца. Она изо всех сил пыталась вырваться из его рук.

– Мы любим друг друга! – завопила она. – Тебе знаком смысл этого слова?

Хадзимэ беспощадно потащил ее к ванной комнате, не обращая внимания на ее крики.

Я пошла за ними еле дыша. Никто из них, казалось, не заметил моего присутствия. Я услышала слабый шум из родительской спальни и представила, как мама, проснувшись, льнет к стене, чтобы что-нибудь расслышать.

Хадзимэ посадил полностью одетую Аму в ванну. Как бы она ни сопротивлялась, пинаясь и размахивая кулаками, она не могла оказать сопротивление его физической силе.

– Как ты посмела? – проревел он. – Спать с буракумином! У тебя благородная кровь! Ты не имела права ее осквернять!

Ама сумела освободиться и выпрямилась. Как гадюка, готовая укусить, она открыла рот для ответного удара. Но, когда она увидела меня в дверном проеме, неопределенный блеск промелькнул в ее взгляде. Скрестив руки на груди, она молча и вызывающе смотрела на Хадзимэ. Никогда бы не поверила, что кто-то может быть способен на такое презрение.

Ее поведение, казалось, удесятерило отцовский гнев.

Он снова схватил Аму за запястье и, повернув свободной рукой кран, опустил ее в воду.

– Тебя нужно вымыть! Я все еще чувствую его мерзкие касания.

Ледяная вода полилась на волосы, хлынула в глаза, ноздри и уши, ее пижама прилипла к коже, но Ама стоически терпела. Ненависть в ее взгляде была столь сильна, что мое сердце сжалось.

По моим щекам потекли слезы. Хоть я и надеялась, что Хадзимэ положит конец беспутству Амы, я не хотела такого.

– Остановись, умоляю тебя.

Мой голос звучал как жалобное мяуканье.

Хадзимэ держал Аму под струей воды до тех пор, пока из ее груди не вырвался ужасный хрип и пока я не начала вопить от страха, что отец убьет мою сестру.

Только тогда он ее отпустил.

Она упала на колени в ванной, задыхаясь и откашливаясь, содрогаясь всем телом. Хадзимэ бесстрастно посмотрел на нее, а затем голосом, от которого побежали мурашки, вынес вердикт:

– Отныне ты будешь выходить из дома только на учебу. Мы с твоей матерью лично за этим проследим. Один из нас постоянно будет тебя сопровождать. Малейший проступок, и я отправлю твоего дружка в тюрьму.

После этих ужасных слов он оставил нас одних. Перегородка родительской спальни задвинулась, и в доме наступила мертвая тишина.

Ама дрожала всем телом. У нее ушло много времени, чтобы восстановить дыхание. Я, тоже дрожа, подошла к ней, помогла ей снять мокрую пижаму и укутала ее в махровое полотенце, а потом натянула на нее сухие вещи. Ама позволяла себя одевать, как куклу, словно была где-то далеко.

– Пойдем спать, – прошептала я. – Все образуется, обещаю тебе.

Внезапно она словно опомнилась и подняла голову, пристально посмотрев на меня.

Я отшатнулась, увидев нотки огорчения и разочарования на ее лице. Я бы предпочла, чтоб она злилась.

– То письмо, фотографии, – прошептала она. – Их могла отправить только ты, Юна.

– Это все ради тебя! – пробормотала я. – Ради нашей семьи, нашей репутации, нашего отца, который так усердно трудится.

Она печально взглянула на меня.

– Неужели? – только и сказала она.

Остаток ночи был мучителен. Я знала, что Ама не спит, и мне тоже не удавалось уснуть. Ее «неужели» не выходило из головы.

Но я продолжала обманывать себя. Конечно, я действовала в интересах всех, повторяла я про себя как мантру. Ама все еще слишком зациклена на Кадзуо, чтобы признать это. Но скоро она сама поблагодарит меня.

На следующий день, так как Хадзимэ должен был присутствовать на серьезной операции в больнице, Аму в университет провожала Нацу.

Мать проследила, как та скрылась за воротами учреждения, а затем со спокойной совестью – ведь она выполнила свою миссию – вернулась домой.

Я же поехала в лицей, решив помириться с Амой в тот же вечер.

Я и не знала, что увижу сестру лишь через тридцать лет.

* * *

Когда я вернулась домой после школы, Хадзимэ обзванивал все городские больницы; он был бледен, его пальцы изо всех сил сжимали телефонную трубку. Нацу молча плакала, стоя на коленях в углу комнаты.

Я застыла на месте, уронив рюкзак к ногам. Случилось что-то ужасное.

– Я ищу свою дочь, – произнес Хадзимэ дрожащим голосом. – Аматэрасу Такеши, восемнадцать лет. На нее сегодня напали. Да… Нет… Меня там не было, но меня заверили, что за ней приехала скорая. Инцидент произошел в медицинском университете. Спасибо. Дайте мне знать, если вы что-нибудь узнаете.

С каждым звонком его голос становился все отчаяннее.

Когда он позвонил в последнее медицинское учреждение в справочнике и ему подтвердили, что некая Аматэрасу Такеши поступила к ним в начале дня, он накинул пальто и стремительно вышел из дома.

Обезумев от беспокойства, я воспользовалась отсутствием отца, чтобы расспросить обо всем мать. По ее словам, секретарша ректора Кагава обнаружила то письмо и фотографии, когда раскладывала бумаги в его кабинете. И в состоянии шока передала их студенческой группе, известной своим консерватизмом и яростно выступающей против любой интеграции буракуминов.

Когда Ама вошла в холл университета после отъезда Нацу, ее встретила оголтелая толпа. Стены были увешаны копиями того самого письма и теми самыми дерзкими фотографиями. Разъяренные студенты и несколько преподавателей размахивали плакатами прямо перед ней, выкрикивая:

– Долой скверну буракуминов в университете! Сохраним чистоту японской расы!

– Хадзимэ Такеши – в отставку! Аматэрасу Такеши – исключить!

Ама не преминула ответить: оттолкнув обидчиков, она порвала на кусочки один из плакатов. Так что вскоре между ними началась драка, и несколько студентов бесславно бросились на нее с кулаками.

Когда Ама, вся в кровоподтеках, потеряла сознание, преподаватели, молча наблюдавшие за этой сценой, испугались и вызвали скорую помощь.

Последствия моего глупого вмешательства в дела семьи ужасали.

Хадзимэ вернулся рано утром, один, в полном отчаянии. Ама сбежала из больницы незадолго до его приезда, и, несмотря на все его усилия, ее нигде так и не смогли найти.

Отцу пришлось уволиться из университета.

Мы переехали из Киото в домик в горах, где я продолжила свое обучение заочно, занимаясь с отцом, под восхищенными взглядами Нацу. Дядюшка Дзюн дополнял мое образование по мере возможности.

Хадзимэ долго искал Аму. Под его давлением полиция провела ряд расследований. Он нанял частных детективов, но от них было мало толка: тот, к которому гораздо позже обратилась я, обнаружил, что Ама сделала карьеру фотографа. Отец размещал мелкие объявления в газетах, обещая невероятные вознаграждения любому за новости о дочери. Он дошел до того, что лично бродил по бураку в других крупных городах страны, где сестра могла укрыться вместе с Кадзуо.

Безрезультатно: Ама словно испарилась. Спустя три года, так же внезапно, как исчезла сестра, Хадзимэ решил оставить поиски. Мы с мамой боялись, что он впадет в депрессию, но он не поддался унынию. После ухода из университета у него появилось много свободного времени, которое он посвятил исследованиям в области гематологии. Благодаря бесчисленным связям, он основал лабораторию, специализирующуюся на искусственной крови. Его звезда, запятнанная эпизодом с Амой, вскоре должна была засиять с новой силой, вернув ему почетное место в мире науки.

Ну а я наконец-то получила его безраздельное внимание и постепенно заняла пространство, оставленное сестрой.

Подозревал ли Хадзимэ, что за тем роковым анонимным письмом стояла я? Как бы то ни было, мы больше никогда об этом не говорили, как и о самой Аматэрасу.

Из соображений безопасности он отправил меня на учебу в ближайший город; я окончила университет с наивысшими баллами. Пришло время практики, и я наконец смогла вернуться в Киото. Скандал был позабыт. Мне было уготовано отличное место в гематологическом отделении под руководством Дзюна. Моя карьера была полностью спланирована.

Я существовала в глазах Хадзимэ, он наконец-то считался со мной.

Я достигла той цели, к которой беспрестанно стремилась с самого детства. Ради которой я пошла на предательство, якобы защищая честь семьи.

И все же в отсутствие Амы мое сердце понемногу каменело. Я отрезала лучшую часть себя.

Вскоре меня стали ставить в пример как специалиста по пересадке костного мозга.

Говорили, что я лучшая в стране.

Но за успехами, за страстью к работе пряталась одинокая женщина, верными спутниками которой давно стали стыд и чувство вины.