Услышав журчание, я вздрогнула. Ама начала сливать воду из ванны.

Я в спешке положила дневник туда, где нашла его, под камеру, и скользнула под одеяло.

Когда Ама вышла из ванной, я притворилась, что у меня болит живот, чтобы с ней не разговаривать. Она пожурила меня за наполовину опустошенный пакетик печенья и ласково похлопала по плечу, прежде чем погрузиться в чтение учебника по анатомии.

Я лежала с закрытыми глазами, свернувшись калачиком, на кровати, оказавшись к ней спиной.

Во мне боролись разочарование, гнев и отвращение.

Буракумины всегда считались низшей кастой, почти нелюдями со склонностью к преступлениям и насилию. На территории всей страны перед свадьбой производились генеалогические изыскания: почтенные семейства не должны были вступать в родственные отношения с оскверненными. Кадзуо производил впечатление хулигана, поэтому это только укрепило мое мнение.

Как Ама смела появляться на людях с представителем презренной касты? Ее безрассудное поведение могло запятнать нашу семью, наш род, нашу кровь.

* * *

В следующие дни я продолжила украдкой читать ее дневник. Я не испытывала никакого стыда из-за своей бестактности. Наоборот, мне казалось, что на меня возложен настоящий моральный долг. Ама пошла по наклонной, и я должна была пристально за ней присматривать, чтобы в нужный момент что-то предпринять.

Естественно, Ама приложила немало усилий, чтобы вновь увидеть Кадзуо. Поначалу он пытался оттолкнуть ее: в его жизни для нее не было места. Он хотел выбраться из бураку и очутиться подальше от якудза, среди которых оказался по молодости из-за нищеты. В тот момент в его жизни был промежуточный период. Он продолжал разыгрывать из себя крутого парня, чтобы замести следы, но ходил по стройкам в поисках честной работы. Ему нечего было предложить такой девушке, как она.

В этом он был благоразумнее сестры. Но Ама не собиралась сдаваться. Каждый день она появлялась в бураку и, не дрогнув, принимала упреки Кадзуо. Постепенно он перестал отталкивать ее, но в его отношении к ней оставалась холодность. Она чувствовала, что нравится ему, и все же он избегал малейшего физического контакта с ней. Словно она была создана из драгоценного материала. А он своим статусом буракумина боялся запятнать ее своим прикосновением.

Когда я прочла, что она инициировала их первый поцелуй, меня чуть не стошнило. Напускная отстраненность Кадзуо продлилась недолго. Очень скоро, снова по инициативе Амы, они стали любовниками. Кадзуо был безумно влюблен в нее, это угадывалось по рассказам сестры об их встречах.

Вскоре из дневника выскользнули новые фотографии, сделанные Амой на ее «Полароид». Сначала на них был Кадзуо, один, в саду или во дворе храма. Или Ама, сидящая под красным кленом, в туристическом районе. Затем снимки стали смелее: на них появились татуировки Кадзуо, Ама, лежащая обнаженной на кровати, вызывающе смотрящая прямо в объектив. Фото крупным планом, которое они, очевидно, сделали сами, целуясь взасос.

Мои руки так дрожали, когда я взяла в руки последний снимок, что я с трудом положила его обратно: он словно обжигал. В тот день я чуть не попалась, слишком долго запихивала дневник Амы обратно в сумку.

Даже когда сестра была дома, ее как будто не было рядом: казалось, она постоянно грезит наяву.

Однако если мы с мамой стали как будто прозрачными для нее, то с Хадзимэ дело обстояло иначе. Когда она видела нашего отца, ее лицо искажалось от гнева, а потом застывало, когда она язвительным тоном пресекала все его попытки завязать с ней разговор.

Отец же продолжал с большим уважением относиться к сестре, но я знала, что он страдает от этой перемены в отношениях со своей любимицей.

Я ненавидела Аму за то, что она с ним делала.

Тем более что Хадзимэ переживал переломный период карьеры. Президент Медицинского университета профессор Кагава должен был выйти на пенсию. Хадзимэ выдвинул свою кандидатуру на его место. Ему нужно было получить большинство голосов преподавательского состава и членов администрации университета, поэтому он вел интенсивную предвыборную кампанию, зачастую допоздна оставался на совещаниях, чтобы собрать требования одних и других и улучшить свою программу.

Меня прошибал холодный пот, когда я представляла, что может случиться, если станет известно об отношениях Амы с буракумином. Семья была бы покрыта позором, и Хадзимэ никогда бы не избрали президентом университета.

Так больше продолжаться не могло.

Я решила нанести сильный удар.