15 сентября 1963 года

Купить себе «Полароид» – лучшая идея за последние месяцы. Когда я брожу с ним по улицам, то забываю о времени. Мне нравятся бесчисленные вариации света, композиции с ветками и булыжниками, с которыми я экспериментирую, мне нравится пытаться ухватить на лету невероятную сложность мира, во всей его откровенности, уродстве, красоте.

Фотография принадлежит только мне. Это не то, что другие выбрали за меня, когда я была еще маленькой. Когда я снимаю, то забываю, до какой степени я потерялась. Я забываю бешенство, гнев, разочарование. Забываю возмущение, которое кипит во мне и вопит, что мне не нужна, что больше мне не нужна эта жизнь.

Я откладываю камеру в сторону с тяжелым сердцем, порой считая дни, которые отделяют меня до следующей съемки. Ведь всегда найдется лекция, на которой я должна присутствовать, вскрытие, которое нужно провести, долгое и скучное исследование, которое нужно изучить.

Есть ли другой путь? Что я должна сделать? К кому обратиться? Как помешать планам отца на меня?

Отец.

Я вздрагиваю от одной мысли о нем.

Впрочем, я не буду больше упоминать его в дневнике. Отныне я буду говорить лишь о том, что приводит меня в волнение, делает меня живой, дарит надежду.

21 сентября 1963 года

Сердце все еще колотится, а ноги ватные.

Сегодня днем, возвращаясь с факультета, я пошла через привокзальный квартал.

У меня не было желания снимать классические виды Киото. Сегодня никаких храмов и садов в стиле дзэн-буддизма! Я хотела увидеть непарадный, живой город, его лавочки, почти непрерывный поток пассажиров, входящих и выходящих с вокзала, мне хотелось видеть рабочих и стройплощадку большой башни.

Я радовалась при виде ее высокого силуэта, устремленного в небо. Когда ее строительство будет окончено, совсем скоро, она будет самым высоким памятником в городе… Новая точка обзора, куда я с радостью поднимусь.

Я шла куда глаза глядят, задрав нос. Магазины становились скромнее, прилавки – засаленнее. А на смену домам постепенно приходили шаткие лачуги, сколоченные из досок. И все же я их снимала, пока у меня не закончилась пленка. Меня подстегивало их уродство. Оно давало желанное ощущение реализма вдали от города-музея, по которому я обычно хожу.

Раздался насмешливый голос, и я вздрогнула.

– Привет.

Откуда они взялись?

Пару секунд назад переулок был пустым. Но вот откуда ни возьмись появились трое парней, которые пристально на меня смотрели. Их улыбки не предвещали ничего хорошего.

– Привет, – ответила я, потупившись, смутившись под взглядом трех пар глаз, уставившихся на меня.

Тот, кто, похоже, возглавлял группу, парень в потертой кожаной куртке, направился ко мне. И тут я увидела его татуировки. Они начинались на тыльной стороне его руки и шли по его предплечьям, исчезая под рукавами куртки. У меня перехватило дыхание. Только якудза[20] носят татуировки. Он заметил мое замешательство и улыбнулся шире.

– Что такая симпатичная девушка делает в Суйдзине? – произнес он.

Суйдзин.

Какая же я дура! Сама того не ведая, я проникла внутрь самого старого городского бураку, одного из гетто для потомков касты буракумин. Для большинства людей эти районы – нечистые места, их следует избегать при любых обстоятельствах. Хотя я не верю в подобную чепуху, знаю, что бураку кишат преступниками.

Я отступила на шаг назад, но парень в кожаной куртке подошел ближе. Я сделала еще шаг назад, пока моя спина не уперлась в стену одной из лачуг. Парень положил руку мне на плечи под смех друзей. Я прикусила губу, чтобы не закричать.

– У тебя отличная камера, смотри-ка.

Но его, похоже, не очень интересовала моя камера. Он начал ощупывать мою грудь прямо через куртку.

И тут я внезапно поняла, что со мной произойдет.

Меня захлестнул приступ тошноты. От отчаяния я пнула его между ног.

Его лицо исказилось от боли, но он не закричал, как будто не хотел, чтобы победа была за мной.

– Ах ты дрянь! Ты пожалеешь о том дне, когда родилась.

В этот момент раздался свист.

Трое парней обернулись, пристально озираясь по сторонам.

К нам шел другой парень, он держал руки в карманах. Он казался выше, сильнее. Жестче. И татуировок было больше. Узоры из темно-красных цветов камелии, похожие на пятна крови, расползались по мышцам его голых рук.

Мне показалось, что при его появлении задрожал воздух, словно нам навстречу вышел тигр.

Кожаная куртка взглянул на новоприбывшего с выражением паренька, который хочет предстать перед отцом в наилучшем свете – в этот момент он напомнил мне о Юне.

– Смотри, что у нас тут, Кадзуо. Позабавимся вечерком?

Упомянутый Кадзуо едва взглянул на меня. Он просверлил Кожаную куртку взглядом.

– Я плачу тебе не ради забавы. Где бабло?

Ему не нужно было повышать голос, чтобы внушить страх.

Другой парень начал неистово скалиться, что выдало в нем волнение, тогда как его приспешники бледнели:

– Завтра ты их получишь, клянусь, мы еще не успели…

Кадзуо прописал ему увесистую пощечину. Потеряв равновесие, парень в кожаной куртке ударился головой о хижину, у которой зажал меня. Мне стало его почти жалко.

– А теперь иди, вкалывай. Если вернешься без бабок, останешься без мизинца. Ясно?

Трое парней поспешили убраться без лишних слов, а я осталась одна с Кадзуо.

Он зажег сигарету.

Мне нужно было бежать из этого проклятого квартала, но я была так ошарашена произошедшим, что пассивно стояла на месте, совершенно не шевелясь.

Кадзуо повернулся ко мне.

Наши взгляды встретились. Его остался невозмутим.

По моему позвоночнику пробежала ледяная и одновременно обжигающая дрожь.

И снова то же ощущение, что передо мной тигр.

– Тебе лучше вернуться домой, – сказал он, выдыхая сигаретный дым через ноздри.

4 октября 1963 года

В Суйдзин меня привела почти сверхъестественная сила. Я не боялась встретиться со своими обидчиками.

Всё, чего я хотела, – вновь увидеть Кадзуо.

Я спросила о нем первого же встретившегося мне человека – беззубую старушку, с трудом тащившую котомку с продуктами.

Мой вопрос ее не удивил, а имя Кадзуо не напугало.

– Кадзуо? – просто сказала она, кивая головой. – Он на стройке.

Если он работал на стройке, может быть, он не был якудзой.

– Хочешь, я передам ему, что ты заходила? – продолжила старушка.

Внезапно я почувствовала себя так глупо. Что я тут делаю, ведь к завтрашнему дню мне надо повторить кучу лекций?

– Не нужно, – пробормотала я.

И молча ушла.

10 октября 1963 года

Невероятно!

Лекцию по анатомии отменили. Освободившись, я снова пришла в Суйдзин.

В этот раз Кадзуо ждал меня на входе в бураку. На нем была рубашка, рукава которой были слегка закатаны, под ними виднелись татуировки. Его руки были в ссадинах. Я вспомнила о стройке, упомянутой тогда старушкой, и почувствовала облегчение, узнав, что он занимается честным трудом.

– Такое впечатление, что ты меня ищешь? – прямо с ходу заявил он.

Его взгляд был веселый и дерзкий.

– Может быть, – ответила я. – Прогуляемся?

До сих пор поражаюсь, как мне удалось сказать это так спокойно.

Он пошел за мной, не сказав ни слова. Не сговариваясь, мы отправились в Арасияму[21]. Я хотела прогуляться по бамбуковой роще. Подальше от своего района, университета и Суйдзина. Как можно дальше от людей и их глупых предрассудков.

Во время короткой поездки на поезде некоторые пассажиры смотрели на нас с явным упреком.

Кадзуо и глазом не моргнул. Он не демонстрировал свои татуировки, но и не предпринял никаких усилий, чтобы их спрятать. Он не пытался казаться тем, кем он не был, и это мне понравилось.

Мы гуляли по бамбуковой роще, болтая обо всем и ни о чем. Кадзуо стал внезапно таким же беспечным, как и парни, с которыми я ежедневно сталкиваюсь в университете. Он даже валял дурака, чтобы меня рассмешить. Я забыла про свою фотокамеру, пока одна обезьяна не попыталась украсть ее из моей сумки! Кадзуо гонялся за ней, кидаясь в нее ботинком под мой хохот.

День прошел как во сне. За высокими бамбуковыми зарослями внешний мир, казалось, не имеет никакой власти над нами. Ветер что-то нашептывал в деревьях, посмеиваясь и обещая безграничную свободу.

На обратном пути Кадзуо стал более отчужденным. Смешливый парень из бамбуковой рощи таял на глазах. Чем ближе мы подходили к Суйдзину, тем угрюмее он становился, как в нашу первую встречу. Люди отводили от нас глаза, в них читались страх и уважение.

Я должна была чувствовать стыд, ведь я шла рядом с буракумином.

Но я была горда. Я гордилась магнетизмом Кадзуо, смесью силы и опасности, которая исходила от него. Мы были одного возраста, но он казался таким уверенным в себе, таким опытным, словно он прожил тысячу жизней.

Кадзуо проводил меня к подножию Хигасиямы. Словно по негласному договору, он остановился перед улочками, которые вели к нашему кварталу.

Он с серьезным видом посмотрел мне прямо в глаза. На его лице отразилась неожиданная нежность. Я покраснела до ушей.

– Хорошего вечера, Аматэрасу, – сказал он. – Я отлично провел день.

Я смотрела, как он уходил в сторону вокзала. Он не обернулся.

Какое-то время я оставалась на месте, словно меня пригвоздили к тротуару.

Мысли кипели, тело уже кричало о нехватке его присутствия.

Он не предложил увидеться снова. Ничего общего с парнями из универа, которые осаждали меня приглашениями в кино или кафе.

Он не хочет?

Или, наоборот, не видит смысла для буракумина встречаться с девчонкой из благополучной семьи?