– Мы на месте, госпожа.

Цзиньцзюй виновато взглянула на Хироми, словно была ответственна за жалкий вид родной деревни. Хироми улыбнулась служанке и внимательно огляделась.

Деревня находилась не так уж далеко от Харбина, не дальше тридцати километров, но казалось, что она принадлежит другому миру. Чтобы попасть сюда, две молодые женщины ехали до небольшой сельской станции на поезде, а последние километры до деревни их вез на тряской телеге один крестьянин. По сторонам от ухабистой дороги простирались плоские поля, черная земля была изрубцована широкими бороздами плуга. Вдали темная громада ельника перечеркивала горизонт.

Телега остановилась перед скоплением грязных домов из самана. Волосатые черные свиньи и собаки копались, фыркая, в мусоре, наваленном перед домами. Воздух был пропитан ярко выраженным запахом навоза.

Такой была внутренняя Маньчжурия.

Когда Хироми поведала Цзиньцзюй о своем желании съездить в ее родную деревню, девушка сначала энергично отказывалась, в своих доводах доходя до упоминания о разбойниках, которые постоянно атаковали железную дорогу.

Но Хироми настаивала. Из головы не выходило лицо того старого крестьянина, избитого солдатами. Она беспрестанно спрашивала себя о причинах, которые могли вынудить того старика спутаться с террористами. Крайняя нищета, которая свирепствовала в некоторых сельских районах? Впечатление, что изобилие предназначено лишь для японцев? Что другие расы ценят ниже?

В любом случае, судя по запустению в деревне Цзиньцзюй, сопроцветание Большой Восточной Азии не всем принесло пользу.

Хироми пожалела, что не посетила деревню раньше: она была увлечена городской жизнью, а также, с легким уколом совести подумала она, отношениями с мужчиной, который не был ее мужем.

К счастью, она могла что-то с этим сделать. Она могла, она должна была что-то изменить сама.

Журналистка схватила сумки с провиантом и лекарствами, которые привезла из Харбина, передала половину из них Цзиньцзюй и спустилась с телеги.

– Пожалуйста, Цзиньцзюй, познакомь меня со своей семьей.

Девушка поманила ее за собой по грязной дороге, служившей главной улицей. Они шли мимо деревенских жителей, но, хотя Хироми приветливо здоровалась с ними, они спешили прочь, бросив взгляд на ее кимоно.

Как будто один взгляд на это типично японское одеяние наводил на них ужас.

Очевидно, пытаясь отвлечь внимание хозяйки, Цзиньцзюй начала необычайно много болтать. Ненормально быстрый темп речи еще больше подчеркивал ее нервозность, поэтому Хироми вздохнула с облегчением, когда они добрались до лачуги родителей служанки.

Обстановка была самой скромной, какую-то ценность представляли лишь кувшины из песчаника с квашенной капустой, горстка посуды в плетеных корзинах и возвышавшийся посреди комнаты кирпичный кан[19], покрытый стеганым одеялом с выцветшим узором.

Отец Цзиньцзюй еще не вернулся с поля, а мать сидела у кана. Она курила длинную трубку, вокруг нее резвилась стайка детей.

При виде малышей Хироми почувствовала прилив надежды и дрожь в животе. Быть может, скоро придет и ее очередь. Хадзимэ решил приручить природу: он тщательно изучил цикл Хироми и назначил ей множество витаминов, лекарств, а также уколы, которые нужно было делать строго по расписанию в определенные дни цикла. Его таинственные обязанности в армии все так же отнимали все его время, Хироми он навещал раз в месяц, приезжая на один или два дня. Поэтому генерал подгадывал свою поездку в Харбин под дни овуляции жены.

В эти вечера Хироми откладывала мужскую одежду в сторону. В великолепном кимоно семейного производства, доставшемся ей по наследству, накрасив губы алой помадой, она дожидалась шуршания гравия под колесами мужниной машины. Мыслями она возвращалась к счастливым моментам, прожитым рядом с ним, к их первому чувственному, обжигающему объятию, к их общей радости. Когда Хадзимэ наконец появлялся, неотразимый в своей униформе, она очертя голову кидалась в его объятья. Она делала все возможное, чтобы больше не думать о Юйжэне. Сначала это давалось ей нелегко, но теперь воспоминание о принце досаждало ей лишь изредка, как будто географическая дистанция в конце концов его ослабила.

Она заметила, что мать Цзиньцзюй смотрела на нее то ли с вопросом, то ли с беспокойством, и покраснела. Что эта женщина, плодовитость которой была столь очевидна, могла подумать об ухищрениях, которые предпринимала Хироми, чтобы завести хотя бы одного ребенка?

Она поздоровалась с крестьянкой, вручила ей сухую рыбу и пару пачек аспирина. Лицо матери Цзиньцзюй расслабилось, когда она услышала, что к ней обращаются на ее родном языке. Застенчиво улыбнувшись, она сказала, что ее зовут Чуньхуа – «Весенний цветок» по-китайски. Дети сбились в дальнем углу комнаты и с подозрением наблюдали за Хироми. Мальчик лет семи-восьми смотрел на нее с явной враждебностью, она ощущала его пронзительный взгляд даже в темноте.

Им больше нравится стоять в холоде, подальше от кана и от матери, чем находиться рядом со мной. Уязвленная, Хироми дала себе обещание заслужить их доверие частыми визитами.

– Они ходят в школу? – спросила она.

Крестьянка отрицательно покачала головой.

– В соседних деревнях нет школы, – вмешалась Цзиньцзюй. – И потом, дети помогают по хозяйству.

Нужно построить школу, подумала Хироми.

Достав из сумки плитку шоколада, она подошла к детям. Но не успела она сделать шаг в их сторону, как маленький мальчик с серьезным взглядом убежал из дома. Сердце Хироми сжалось от его крика:

– Не хочу к проклятым япошкам!

* * *

– Что он имел в виду? – спросила Хироми у Цзиньцзюй, когда они вышли из ее дома и оказались одни на маленькой грязной деревенской улочке.

Реакция мальчика повергла Цзиньцзюй и его мать в состояние, граничащее с паникой. Они разразились слезными извинениями, в то время как его испуганные братишки и сестренки, казалось, остолбенели. Хироми пришлось взять с них обещание не наказывать братика, обещание, которые было дано с трудом и скреплено общей раздачей шоколада.

– Не знаю, госпожа, – ответила служанка.

Она тщательно избегала взгляда Хироми. Та остановилась и положила руку на запястье девушки.

– Цзиньцзюй, прошу тебя. Такое впечатление, что все местные жители чего-то боятся.

Девушка колебалась. Она осторожно огляделась по сторонам, а затем чуть слышно скороговоркой произнесла:

– Пару недель назад приходили солдаты, – прошептала она. – В деревню по соседству. Они забрали деревенских. Молодых мужчин. – Цзиньцзюй махнула подбородком в сторону ельника, на север: – Говорят, по ту сторону леса находится секретная военная зона.

Хироми вспомнила, как они добирались сюда. Прежде чем поезд прибыл на маленькую деревенскую станцию, по вагонам прошли солдаты: они опускали шторы внутри вагонов, погрузив купе в полную темноту. Очевидно, что-то в этой жалкой деревенской глуши должно было оставаться скрытым от глаз. Хотя для неспокойных времен вполне нормально, если армия активнее проводит спецоперации.

– Должно быть, их привлекли к военным работам, – стала успокаивать она. – Уверена, что они скоро вернутся. Хочешь, я спрошу генерала Такеши?

Цзиньцзюй опустила голову.

– Нет, госпожа, вы совершенно пра…

Вдалеке раздался грандиозный удар, заглушив ее последние слова, и земля задрожала под их ногами. Две женщины застыли, окаменев.

На мгновение Хироми показалось, что она снова на китайском фронте, сопровождает танковое подразделение императорской армии для газеты Asahi Shimbun.

Что-то только что с грохотом взорвалось, и, насколько она могла судить, взрыв произошел на станции.