Последний раз, когда я дарила Аме яцухаси, был…

В октябре шестьдесят третьего, через пару недель после той самой сцены, произошедшей между отцом и Амой у нашего домика в горах, свидетелем которой я стала. Мы вернулись в Киото, и жизнь снова вошла в привычный темп. По крайней мере, так казалось.

В четверг днем я вернулась из лицея с пакетиком наших любимых сладостей. В тот день Ама заканчивала учебу пораньше, и я знала, что она будет дома, когда я вернусь.

Я пошла прямо в комнату, которую мы с ней делили в нашем доме в Киото. Он был теснее, чем дом в горах, поэтому мы жили в одной комнате. Это не вызывало у меня недовольства, скорее наоборот. Все, чего я хотела, – чтобы мы рассказывали друг другу обо всем случившемся за день, объедаясь и хихикая, развалившись на кроватях.

Меня будоражило все, что было связано с медфаком, и я забрасывала сестру вопросами буквально о каждой мелочи, пока она, смеясь, не просила пощады. Я даже читала ее лекции и учебники по медицине, постоянно стремясь к знаниям. Я не все понимала, но некоторые термины и понятия были уже знакомы. Достаточно было послушать, как отец учит Аму, или спросить дорогого Дзюна. Я тайно лелеяла одну мечту. Столь амбициозную, что я никогда никому о ней не говорила, чтобы позволить ей обрести форму и беспрепятственно реализоваться: получить однажды престижную премию Японской Академии, которую вручал сам император.

Когда я вошла в нашу спальню, то, к своему сожалению, обнаружила, что она пуста. Из соседней комнаты раздавался плеск воды: сестра принимала ванну.

С нетерпением ожидая ее, я присела на свою кровать. Вещи Амы лежали рядом. Ее рюкзак был широко распахнут. Оттуда торчал фотоаппарат «Полароид», который она купила на деньги, полученные на день рождения, и с которым никогда не расставалась. Стены нашей комнаты были увешаны моментальными снимками, которые она теперь то и дело делала: уличный торговец ямсом, пятиэтажная пагода, майко[18], спешащая на встречу в чайную. Я не понимала, почему Ама теряет время на эту ерунду. Медицина, гематология, пойти по стопам отца – это благородно! Это помогло бы спасти тысячи жизней и изменить мир.

Мое внимание привлекла небольшая тетрадь, лежавшая под «Полароидом» сестры. Я узнала обложку дневника Амы с маками; в последнее время она яростно испещряла его заметками.

Сначала я противилась желанию его открыть. Ама должна была выйти из ванны с минуты на минуту. И потом, это ведь были не мои вещи.

Я несколько минут прождала, лакомясь горстью яцухаси.

Ама все не появлялась.

Какие же тайны хранил этот дневник?

Теперь, когда я думаю об этом, то понимаю, что Ама вела себя странно в последние недели. Слишком лихорадочно.

Я отложила наполовину опустевший пакетик со сладостями и тщательно вытерла пальцы. Я испытывала невероятные муки. Любопытство захлестывало меня, словно речная вода в паводок, оно было столь сильным, что последний бастион воли пал.

Презирая себя за то, что я собиралась сделать, я взяла дневник и начала его листать.

Я была так возбуждена, что читать мне не удавалось. Иероглифы плясали перед моими глазами, а легкий цветочный аромат, духи Амы, кружил мне голову. В какой-то момент я испытала пьянящее ощущение: словно оказалась в коже сестры. Быть может, каким-то волшебным образом, этот шаг сделает меня красивее и ярче.

Наконец я отбросила сомнения, все чувства обострились до предела. Из ванной раздался легкий плеск. Не характерный шум, такой, когда кто-то вылезает из ванны, а скорее плеск от пальца, с наслаждением шлепающего по теплой воде. Ама, очевидно, решила понежиться.

Я решительно перелистнула страницы дневника, чтобы найти самую первую. Затаив дыхание, с колотящимся сердцем из-за предательства и волнения, я полностью погрузилась в чтение.

Сначала я закатила глаза к небу, а потом чуть не подавилась.