Дорогая Хироми,

Я вам пишу, сгорая от стыда.

Поведение сестры стало неслыханной дерзостью, а ведь генерал Такеши был к ней так добр.

Мы оказались недостойны чести присутствовать на прогулке рядом с вами, приношу вам свои извинения.

Я принял решение на время уехать из Харбина с Вэньшань. Младшие брат и сестра поедут с нами. Вы знаете, я не могу их оставить без Вэньшань, это все равно что лишить их матери.

Надеюсь также, что Вэньшань задумается о своей дерзости и о том, как это исправить. Мой долг – помочь ей в этом. Я слишком часто оставлял ее одну, в тлетворной атмосфере нашего дома, и теперь чувствую ответственность за ее плохие манеры.

Знайте только, хотя я не пытаюсь оправдать ее, что в ее лицее несколько недель назад произошла облава. Некоторые ее одноклассники оказались замешаны в подготовке к терактам и были казнены. Они не заслуживали другой участи, но Вэньшань видела их трупы, вывешенные на набережных. Она не в силах осознать, что молодые люди, с которыми она училась, которых считала друзьями, были преступниками. Это событие так сильно потрясло ее, что она стала агрессивно себя вести.

И все же, я бы солгал, утверждая, что поведение сестры – единственная причина моего отъезда.

Хироми, мы должны отдалиться друг от друга.

Я понял это вчера, в машине вашего мужа. Мне сложно было смотреть ему в глаза и просто находиться рядом с ним.

Я лишь страдал, представляя, что накануне он делил с вами ложе, что у него есть привилегия просыпаться рядом с вами, что он знает, что скрыто под вашими мужскими кимоно, которые я предпочту всем блестящим платьям и цветочным кимоно в мире.

Я желал вас всю целиком, и на несколько мгновений свобода показалась мне так близка. Возможно, нужно было похитить вас. Мы бы сбежали в Монголию. Затерявшись среди кочевников, свободные от всего, мы могли бы любить друг друга. А на свадьбу я подарил бы вам орла.

Дорогая Хироми, простите меня, я в бреду. Вот как вы влияете на меня.

Пожалуйста, позвольте мне исчезнуть из вашей жизни.

Я не должен был в ней появляться.

Иероглифы, торопливо начертанные на листке рисовой бумаги, путались под взглядом Хироми.

Ее пульс подскочил, когда она прочла пассаж о казни юных террористов – она была почти уверена, что речь шла о телах, которые она видела у реки после первой встречи в чайном салоне с Юйжэнем, и эта мысль укрепила ее эмпатию по отношению к Вэньшань. К счастью, ей удалось добиться от Хадзимэ обещания, что девушку не потревожат.

– Спишу ее дерзость на молодость, – чуть слышно сказал он, а затем добавил: – Делаю это исключительно ради тебя.

Когда Хироми дочитала письмо до конца, ее руки дрожали.

Она прочла послание много раз. Слова Юйжэня раздавались в ней, как эхо гонга. Она не могла оторвать взгляда от его письма, ей нравилось ощущать под пальцами легкую шероховатость бумаги.

Мы. Вас. Моя. Любить. Свадьба.

Слова, которые их связывали.

Слова, которые их разлучали.

Одно-единственное упоминание об отъезде Юйжэня заставило ее почувствовать себя ужасно одинокой.

Потом она подумала о безусловной любви Хадзимэ к ней, о том внимании, которым тот ее окружил после выкидыша, и ей стало так стыдно. Она должна была взять себя в руки: и оставаться верной тому, кого она выбрала в супруги. Она не станет возвращать произнесенные клятвы. К Юйжэню ее толкала лишь страсть, а страсть была слепой и безумной, проходящей и разрушительной. Хадзимэ же был ее опорой и домом. Ее настоящей любовью.

Взгляд и выражение на лице Хироми застыли, она попыталась порвать письмо. Если б она его сохранила, то стала бы перечитывать снова и снова, упиваться им вновь и вновь, подпитывать влечение, обреченное с самого начала.

Их связь должна закончиться.

Пылкие слова должны померкнуть.

Стать такими же размытыми, как старинные фотографии из Запретного города в последние часы правления маньчжурской династии.

Она начала рвать бумагу, рвать клочок за клочком, и остановилась лишь тогда, когда ее пальцам не за что было ухватиться. У ее ног лежали обрывки бумаги, похожие на пепел выкуренной сигареты.