Почти каждый день я звоню Ёити, своему шурину. Он держит меня в курсе состояния здоровья Амы. Пока стабильного, но я знаю, что это вопрос нескольких недель, возможно дней, пока не обнаружится новое ухудшение.

После визита к дяде Дзюну я в конце концов призналась Ёити, что Аму удочерили где-то в Китае, в конце войны. Я опасалась, что эти сведения породят новые надежды, надежды, оправдать которые я не сумею. Но потом я сказала себе, что муж Амы заслуживает того, чтобы знать правду о продвижении моих поисков. Он молча выслушал меня, а затем спросил, когда я собираюсь рассказать об этом Аматэрасу. Я пообещала ему сделать это как можно быстрее.

– Когда? – настаивал он.

– Дайте мне время до конца недели, прошу вас.

Мне нужно подготовиться, найти нужные слова. Если с Ёити я общаюсь часто, с Амой мы не говорили с тех пор, как я сказала ей, что не смогу стать донором костного мозга. Мысль о том, чтобы вернуться к ней с пустыми руками, приводит меня в ужас. Хотелось бы, чтобы новость об удочерении сопровождалась чем-то осязаемым, за что мы могли бы ухватиться.

* * *

Решив использовать все возможности, я договорилась о встрече в ассоциации, воссоединяющей семьи, члены которых были разлучены войной.

Я отправляюсь туда на следующий день после встречи с дядей Дзюном.

Глава ассоциации, господин Мицухару, принимает меня в небольшой гостиной, загроможденной папками и комнатными растениями. От фотографий на стенах невозможно оторваться: одна пожилая женщина, утирая слезы, улыбается женщине средних лет, двое мужчин с похожими лицами застенчиво смотрят в объектив, будто шепчут мне, что я должна верить.

Мой собеседник тоже присутствует на одном из снимков: стоит справа на групповом фото.

Он ловит мой взгляд, улыбается и предлагает чашку чая.

– Слушаю вас, госпожа Такеши.

Его авторитетный, теплый голос сразу вызывает доверие. А выпирающий под рубашкой живот делает его похожим на того пузатого демона на крыше дома Дзюна.

Я рассказываю ему о нашей ситуации и сообщаю те сведения, которые мне удалось получить от отца. Но реакцию дяди Дзюна, испуганный взгляд которого продолжает меня преследовать, обхожу молчанием. Связан ли ужас в его глазах с обстоятельствами обнаружения Амы при бегстве? Или скорее с сильной болью и галлюцинациями, свойственными раку в терминальной стадии?

Господин Мицухару внимательно слушает, делая заметки. Когда я дохожу до болезни Амы, его лицо омрачается: он не может гарантировать мне ответ так быстро, как требует того ее состояние.

– Но вам повезло больше, чем другим, – продолжает он. – Если Аматэрасу оставили на дороге, ваш отец прав: скорее всего, ее родители были японскими колонистами, бежавшими от надвигающейся на Маньчжурию Красной армии в августе тысяча девятьсот сорок пятого. А значит, сейчас они в Японии – если, конечно, еще живы. Не придется взаимодействовать с китайской бюрократией, это тоже хорошо. Я свяжусь со старожилами Маньчжоу-Го.

Тогда я задаю ему вопрос, который не выходит у меня из головы:

– Думаете, биологические родственники Аматэрасу, если они еще живы, захотят возобновить отношения?

Глава ассоциации доброжелательно улыбается:

– Если бросили ее, вы это имеете в виду?

Я киваю, мне неловко. Хотя я знаю, что поражение обернулось настоящим катаклизмом в Японии и в Маньчжоу-Го, мне не удается понять, как родители могли оставить детей в Китае и вернуться в Японию без плоти от плоти своей.

– Все не так просто, – отвечает господин Мицухару. И показывает на фотографии на стенах. – Пожилую даму со снимка зовут Марико. В конце войны она пыталась добраться с ребенком до Кореи, чтобы вернуться в Японию. Но ее эшелон был перехвачен. Ей удалось передать малышку Ханаэ китайским крестьянам, а потом ее сразу арестовали. Вы и сами можете представить, какой ад она пережила. Когда ее отпустили спустя десять дней, она прибежала в деревню. Та была стерта с лица земли, жители разбежались кто куда. Никаких следов Ханаэ или крестьян, которым она ее оставила, не было.

Мне стыдно, что я так быстро кого-то осудила. Разве это можно назвать отказом от ребенка? Вряд ли я осмелюсь представить муки женщины, раздавленной разлукой с ребенком.

– Марико много месяцев блуждала по Маньчжурии, прежде чем вернуться в Японию. Но она не сдалась, а продолжала искать дочку. Ассоциация поддержала ее в поисках, и в конце концов мы разыскали следы Ханаэ. Китайским крестьянам удалось сбежать с ней в другую провинцию. Они воспитали ее как собственного ребенка. Сегодня Марико регулярно ездит в Китай. Она стала бабушкой. С внуком она восполняет то упущенное время, которое ей не удалось провести с дочерью.

– Спасибо, что рассказали мне историю Ма-рико, – шепчу я. Я медлю, прежде чем решиться на еще один вопрос: – Что-то подсказывает мне, что ваша личная история тоже связана с этой трагедией.

Надеюсь, он не сочтет меня нескромной. Обычно я не стала бы отпускать столь личное замечание, но доброта и простосердечие этого человека пробудили желание узнать о нем больше.

Господин Мицухару наливает мне еще одну чашку чая. Он медлит с ответом. В его глазах читается то добродушие, то серьезность.

– Там остался мой старший брат, – произнес он. – Ему было десять, мне – шесть. Мы были неразлучны, вместе играли. Как только советские войска вошли в Маньчжурию, мы всей семьей поехали в Японию. Отец, мать, брат, я, младшая сестренка и младший брат. Но очень быстро в условиях ужасной антисанитарии старший брат заболел. Дизентерия.

В его размеренном рассказе эмоции становятся практически осязаемыми. Яркие, но обузданные. Меня завораживает его история. Такая же история течет и в венах Аматэрасу.

– По настоянию отца мать поехала дальше со мной и малышами. Брат больше не мог передвигаться, отец собирался остаться с ним, пока тот не поправится, а в Японию они должны были приехать позже. Я благополучно добрался до Японии вместе с матерью и двумя младшими. Но отец и брат…

Он прерывает рассказ, подливает чай.

– Отец был арестован военными и отправлен в лагерь для военнопленных. Его отпустили на свободу лишь спустя десять лет. Что касается брата, потребовалось гораздо больше времени, чтобы его найти. Ему повезло не так, как дочке Марико, никто его не усыновил: он был сыном «японских тварей». Подрабатывал наемным трудом, трудился, как каторжный, то тут то там в обмен на горстку риса или возможность поспать на соломенном тюфяке в конюшне. Сейчас у него есть свой клочок земли, он женился, у него родился сын.

Я представляю ребенка, выросшего без любви и защиты родителей, такого отважного несмотря на все, ведь ему пришлось бороться, чтобы как-то выжить во враждебном мире, и мое сердце сжимается. Мои мысли снова возвращаются к Аме. Какая трагедия вынудила ее семью расстаться с ней?

Господин Мицухару протягивает мне бумажный носовой платок: я понимаю, что по моей щеке катится огромная слеза.

– А знаете, что самое необычное? – говорит он с неожиданно озорным видом. – Брат все такой же проказник. Когда мы увиделись, я разревелся. А он меня утешал. Я до сих пор слышу: «Ну и слабак же ты! К счастью, остался я, ты бы убился за два дня». А пытаться накормить его японской едой и вовсе бесполезно. Он поклоняется лишь свинине в кисло-сладком соусе.

Он от души хохочет, и я подхватываю его смех. Тиски, сжимающие мое горло с тех пор, как весь этот кошмар начался, постепенно разжимаются. Мы договариваемся обсудить результаты поисков на следующей неделе, и я ухожу, окутанная новым ощущением безмятежности.

* * *

Но безмятежность, к несчастью, длится недолго. Дома на автоответчике меня ждет много сообщений от Ёити, мужа Амы.

Состояние здоровья Аматэрасу внезапно ухудшилось. Ей сделали срочное переливание крови.

Я звоню предупредить отца и с колотящимся сердцем устремляюсь в больницу.

Внутри меня звучат лишь молитвы и мольбы.

Ама, держись. Мы все сделаем, чтобы вытащить тебя оттуда. Я не предам тебя во второй раз, обещаю.

Рядом с больницей я забегаю в пекарню, чтобы купить яцухаси. Такие же, которые мы с Амой уплетали детьми. Как бы странно это ни выглядело, в больнице мне понадобится что-то из повседневной жизни, что-нибудь безобидное, как сладости с корицей.

Я бодро бегу по лабиринту коридоров, ведущему в палату сестры; некоторые бывшие коллеги провожают меня взглядами, полными отвращения, но мне все равно. Значит, причина моего отстранения недолго оставалась в тайне. Уверена, Сэйдзи тут ни при чем, значит, утечка произошла из дирекции. Я могла бы подать на них в суд за нарушение врачебной тайны, но у меня есть занятия получше. Стать для всех воплощением постыдной болезни – не так уж страшно. Все, чего я хочу – чтобы выжила та, кого я всегда буду считать сестрой.

Когда я вхожу в палату, Ама спит. Ее тело оплетено трубками и зондами. Сидящий рядом с ней Ёити не сводит с нее глаз. В его взгляде такая глубокая любовь, что от него бегут мурашки.

Я тоже сажусь у кровати Амы.

С нее сняли красивый парик – блонд с розовыми прядями. Ее бритая голова испещрена голубоватыми венами: их изгибы напоминают узоры на китайском фарфоре матери. Ее лицо бледное, как мел.

Ама, Дзюн, я… Повсюду болезнь и смерть. Но я даю себе слово, мы с ними еще поборемся. К несчастью, для Дзюна уже слишком поздно и, наверное, мой собственный случай безнадежен, но Ама, она выкарабкается. Иначе и быть не может. Клянусь, у Кензо будет мама.

На столике у изголовья Амы стоит фотография: Ёити обнимает Аму. Ама качает Кензо. Их лица сияют. Мне такая любовь не уготована, но я счастлива видеть ее рядом. Ощущение тепла разливается по сердцу. Частичка того света, который всегда был в Аме.

Я кладу сладости с корицей перед фотографией. Мысли блуждают под покровом ночи у изголовья Амы.

Прекрасно помню тот момент, когда я покупала яцухаси для сестры в последний раз.