– Хироми, открой, прошу тебя.

Хироми открыла краны в ванной и села прямо на плитку. Шум воды постепенно заглушил слова Хадзимэ. Сразу же после возвращения домой она убежала в ванную комнату и закрылась там. Ей не хотелось говорить с мужем, не сейчас. Он безжалостно повел себя с тем стариком. В полицейском участке, вдали от чужих взглядов, на него снова посыпятся удары. Сколько он продержится, такой старый и немощный? Слезы беспрерывно катились по щекам Хироми.

Перед глазами стояло лицо старого китайца. Его выражение не выходило из головы. Только у одного человека она видела подобную смесь достоинства и смирения.

У своей бабушки.

– Хироми!

Хадзимэ продолжал звать ее за дверью. Но молодая женщина слышала лишь шум воды, нарастающий и неотступный.

* * *

Как в тот сезон дождей в Канадзаве, когда ей исполнилось десять лет.

Другие дети всегда сторонились ее, полукровку. Но в тот год все стало еще хуже. Как будто сам факт взросления и сближения с миром взрослых пробуждал в них долгое время дремавшую жестокость.

Если одноклассники прежде игнорировали ее, теперь они ее решительно невзлюбили.

– Гадкая китаянка! Кишику!

Под эти крики проходил ее день в школе, на глазах у равнодушного учителя.

Другие одноклассники запрещали ей участвовать в играх, дергали за волосы и награждали пинками. Обед был худшим временем дня. Она беспомощно смотрела за тем, как расхищают бенто[17], тщательно приготовленное ее бабушкой.

Перламутрово-белые шарики риса, украшенные улыбающимися рожицами из водорослей, катились по пыльному полу.

Обжаренные в масле побеги бамбука смывали в унитаз.

А кисловатые маринованные сливы, от одного взгляда на которые начинали течь слюнки, кидали об стены двора.

Больше всего страданий Хироми причиняло не чувство голода, мучившее ее до вечера, но осквернение той любви, которую бабушка вкладывала в приготовление ее обедов, и того старания, которое она проявляла, чтобы избежать китайских кушаний и не смущать Хироми перед ее одноклассниками.

По вечерам она часто возвращалась домой в рваной одежде.

Мать давала ей пощечину и уходила на маленькую семейную фабрику по производству кимоно, примыкавшую к дому, где оставалась работать до позднего часа. Хироми всегда поражалась тем изысканным расцветкам, которых ей удавалось добиться, несмотря на негодование. На кимоно, созданных матерью, встречались тончайшие узоры, вплоть до подражания укусам насекомых на листьях деревьев, в соответствии с чистейшей традицией ремесленников Канадзавы. Талант наделял ее особенным статусом, хоть никто не забывал о ее китайской крови. Вообще Хироми казалось, что мать лучше нее и бабушки уживалась с местными жителями.

Отец печально качал головой. Затем, с отсутствующим видом пригладив волосы Хироми, он уходил на фабрику помогать жене. Сколько раз она злилась на них за трусость? Она бы предпочла, чтобы мать не краснела всякий раз, когда бабушка шла рядом, чтобы не делала широкий шаг, когда старушка с трудом успевала за ней. Она мечтала, чтобы отец расправил плечи и поколотил палкой тех, кто глядел на них с презрением.

Только бабушка была рядом и обнимала. Она называла ее маленькой королевой, латала ей одежду, готовила новые бенто на завтра. Хироми не хватало духа рассказать об участи вкусных завтраков и подумать о грядущем дне в школе.

Бабушка ласкала и согревала любовью свою маленькую королеву, коронованную всего на пару часов в день. Они перекидывались словечками на китайском, несмотря на запрет матери говорить дома на этом языке; это был их совместный секрет, кокон нежности, который врачевал их раны. Старушке всегда удавалось зажечь в ее душе крошечное солнышко, придать ей храбрости на то, чтобы встретить новый день в школе.

– Не дай злым победить, дорогая. И не позволяй им сделать тебя злой. Иначе они одержат победу.

Наступил сезон дождей: сквозь потоки воды пробивались робкие солнечные лучи. Положение Хироми оставалось катастрофичным, когда однажды вечером после школы произошло непостижимое.

– Хироми? Мы построили хижину. Пойдешь с нами играть?

Сасаэ, одна девочка из класса, смотрела на нее, робко улыбаясь. Две ее подружки Юко и Акеми стояли чуть поодаль с ранцами в руках.

Хироми привыкла к худшему и поэтому отнеслась к ним с подозрением. Однако в их выражениях лиц, похоже, никакой враждебности не было. Более того, хотя девочки никогда не вставали на ее защиту, когда над ней издевались грубияны, они ни разу не принимали участия в ежедневной травле. Поэтому она робко пошла за ними в маленькую хижину на пустыре за школой.

Чудо. Впервые за долгие месяцы Хироми почувствовала, что ее приняли, она стала членом отдельной группы. За смехом она забыла, который час. Было что-то волшебное в том, чтобы уютно устроиться в этой жестяной хижине, когда снаружи льет дождь. Девочки поделили между собой дораяки – печенье с пастой адзуки, которое Сасаэ принесла из дома. Их приторная сладость благодатью легла в пустой желудок Хироми.

Когда дождь прервался, раздался обеспокоенный голос.

– Хироми, наконец-то! Я повсюду тебя искала! С ума сходила от беспокойства!

У входа в хижину появилась фигура бабушки. Хироми в смущении уронила свой дораяки. Подружки вытаращили глаза: удивление быстро смешалось с презрением.

Внезапно Хироми посмотрела на бабушку их глазами. Маленькую, немного сгорбленную. С ее наспех накинутым кимоно, деревянными сабо на босу ногу, лиловым ногтем на большом пальце ноги, который она пару дней назад ушибла. Ее сережки с изумрудами, единственное украшение, которым Хироми часто восхищалась, внезапно показались до смешного незатейливыми, словно дешевые побрякушки. Старушка, должно быть, воспользовалась затишьем, чтоб выйти, и даже не взяла зонтика.

– Ах да, это же кишику, – прыснула со смеха Юко.

– Ты ее знаешь? – спросила Акеми, с вызовом посмотрев на Хироми, хотя прекрасно знала ответ.

Хироми скрестила руки за спиной, надеясь таким образом скрыть нервную дрожь. Бабушка сделала вид, что ничего не слышала. И обратилась к ней с самой доброй улыбкой:

– Пора домой, дорогая, я приготовила тебе обед.

В этот момент Хироми возненавидела бабушку. Она ненавидела ее за то, что та китаянка, за слово «кишику», которое словно приклеилось к ее коже, что бы она ни делала, ненавидела ее за то, что та прервала их игру, когда она ощутила себя, хотя бы на миг, таким же ребенком, как и остальные.

Сасаэ и ее подружки уставились на нее с вопросительным видом.

– Нет, – громко ответила Хироми. – Нет, я ее не знаю.

И подняв свой дораяки, она яростно откусила от него.

Лицо бабушки окрасила грусть, но она не шевельнулась.

– Прекрасно. Буду ждать тебя здесь.

Дождь снова начался, сначала мелкий, затем сильнее, столь сильный, что он быстро затопил пол в хижине. Девочки принялись хохотать, и Хироми смеялась громче всех, чтобы заглушить нарастающее в ней беспокойство.

Какой дождь… А бабушка без зонта! Почему она не идет домой?

А потом ливень хлынул с такой силой, что девочки без лишних слов разбежались под потоками воды.

Хироми вышла из хижины последней, с низко опущенной головой. Бабушка все еще ждала ее, не двигаясь; она так намокла, что легкая ткань ее кимоно прилипла к ней, словно вторая кожа, а шиньон развалился на лохматые пряди.

Они вернулись домой молча, шли машинально, не ускоряя шага, несмотря на дождь, стекавший по ним ручьями.

Старушка не ругалась на нее, подала ей такой же ободряющий обед, как и обычно, приготовила красивый бенто на завтра. Но ее руки дрожали, а на лице было отсутствующее выражение, которого Хироми еще не видела. Ей было так стыдно за свое поведение, что она не могла больше произнести ни слова.

Ночью ее разбудили приступы кашля бабушки. С ее разгоряченного от температуры тела ручьями стекал пот. Она заболела. Хироми ухаживала за старушкой по ночам по очереди с родителями. Она так злилась на себя, что снова и снова украдкой била себя по щекам.

Через пару недель бабушка ушла из жизни.

Хироми знала, что ее сразило не долгое ожидание под дождем и не последовавшая за ним пневмония.

Нет.

Всему виной была подлость ее внучки.

И все же до самого конца бабушка находила в себе силы улыбаться девочке, гладить ее щеки исхудалой рукой и называть своей маленькой королевой.

В день, когда бабушка покинула мир живых, унеся с собой все самое светлое, Хироми словно одичала. В школе она покусала до крови одного из детей, укравших ее бенто, и так сильно толкнула Акеми во дворе, что девочка разодрала коленку. Хижина за школой пала под яростными ударами ее ног. Она стала неукротимой, даже мать больше не била ее, ограничиваясь лишь таким горьким взглядом, что Хироми поклялась уехать из Канадзавы, как только сможет самостоятельно позаботиться о своих нуждах.

А дождь… Отныне она ненавидела дождь. Малейшая капля, упавшая с неба, ощущение влаги на коже и волосах наполняли ее столь сильной грустью, что ее сердце готово было раствориться.

Годы детства и юности прошли с ощущением того же бешенства, той же боли.

До отъезда в Токио. В столице никто не знал ее происхождения, никто не подозревал о четверти китайской крови – ее позорной метке. И самое главное – никто не знал, что она сделала. Чувство вины стало настолько глубоким, что составляло неотъемлемую часть ее личности, но постепенно, в суете новой жизни, она позволила себе дистанцироваться.

* * *

– Дорогая, я уезжаю. Открой, пожалуйста, я должен кое-что тебе сказать.

Хироми, вздрогнув, проснулась. Она спала, свернувшись калачиком на плитке ванной. Который час? Белый свет лился из окна. Ванна была наполнена – к счастью, ей хватило ума выключить кран перед тем, как провалиться в беспокойный сон. Она поднялась с ощущением, будто ее избили, и отомкнула замок на двери.

Хадзимэ явно не ложился. В его впавших глазах читалось беспокойство. Предвестник его отъезда – чемодан – стоял в ногах. Хироми молча смотрела на мужа, скрестив руки на груди.

– Мне позвонил глава военной полиции, – сказал он. – Старый китаец оказался шпионом. Он готовился к теракту.

– Сложно представить, что тот старик способен подложить бомбу! – язвительно возразила она.

– Самые безобидные с виду люди – лучшие рекруты для наших врагов. Хироми, он признался.

Голос Хадзимэ, мягкий и низкий, звучал почти как извинение. Как будто ему было жаль, что он вынужден сообщить ей эту новость. В памяти всплыли страшные глаза солдат. Она рассмеялась:

– Под пыткой, да? В любом случае он ведь был паршивым китайцем, не правда ли?

Ей в голову пришла ужасная мысль. Неужели она ошиблась, приехав в Маньчжоу-Го?

– Ты знаешь, что китайцев, которые уважают наши законы, никто не беспокоит, – терпеливо продолжил Хадзимэ. Хироми молчала, и он добавил: – Теракт планировалось совершить в поезде. Могли погибнуть дети.

Дети. Внезапно она почувствовала себя столь слабой, что ей пришлось схватиться за дверную ручку.

– Ты в этом уверен? – прошептала она.

– Я верю в наших солдат, в нашу полицию, в нашу страну. А ты, любовь моя? Ты веришь?

Глаза Хадзимэ смотрели серьезно и искренне. Внезапно ей стало стыдно за свои сомнения.

– Конечно, – наконец дрогнул ее голос. – Конечно, я верю.

Он привлек ее ближе. В молчаливом примирении они коснулись лбами. Затем Хадзимэ поцеловал ее волосы и, взяв чемодан, спустился по лестнице.

– А Вэньшань? – спросила она тогда.

Он обернулся и сурово посмотрел на нее. Хироми прокашлялась:

– Будут… последствия?

Она не могла не волноваться за девушку, учитывая, что ее поведение способно было навлечь серьезные неприятности со стороны «Кэмпэйтай». Вэньшань бросила вызов сначала Хадзимэ, затем солдатам, а через них и самому императору. Но такая реакция говорила о ее неоспоримом мужестве, качестве, которое Хироми ценила превыше всего. Ни одну женщину не должны принуждать к браку, даже с таким высокопоставленным человеком, как племянник императора Японии. Что касается старого китайца, откуда Вэньшань могла знать, что тот участвует в коммунистическом партизанском движении? То, как она его защищала, говорит лишь о сострадании и доброте.

Хироми выдержала взгляд мужа.

– Думаю, Вэньшань заслуживает твоего милосердия.