Вернувшись в Киото, стараюсь поскорее выйти из дома. Больше никакой хандры, никаких мыслей о болезни, отсутствии Чэня или, что еще хуже, о том, как мало времени осталось Аме.

Я должна действовать.

Я быстро переодеваюсь и еду в традиционный квартал Хигасияма.

У меня уходит добрых двадцать минут, чтобы забраться вверх по крутым улочкам, обгоняя туристов, разгуливающих перед сувенирными лавками. Трудно не замедлить шага перед яркими витринами: бумага васи из коры шелковицы, тушь и кисти для каллиграфии, керамические чайники и чаши, палочки для благовоний, хлопковые ткани с тончайшими узорами, приносящие удачу коты с поднимающейся лапкой…

Когда мы жили в этом квартале, мне нравилось слоняться перед лавочками вместе с Амой, глазея по сторонам. Улыбаюсь. На мгновение мне мерещатся наши фигурки, заходящие под ручку в канцелярский магазин. Слышу наш смех и духи Амы. Меня охватывает неописуемое счастье. В этом воспоминании нет ревности или задних мыслей, оно столь яркое, что я замираю. И вот уже не могу сделать ни шага, затерявшись между прошлым и настоящим. А потом так же быстро видение исчезает. Я продолжаю идти, потрясенная чувством единения с Амой, пусть и воображаемым.

Вот и традиционный деревянный дом, притаившийся в верхней части старого города.

В воздухе слышится легкий аромат глицинии, увившей весь фасад дома. На черепичной крыше стоит статуэтка в виде толстого демона; кажется, он следит за мной. Несмотря на отталкивающую внешность, это божество-защитник, и я невольно обращаюсь к нему с безмолвной молитвой:

«Присматривай за жителями этого дома, они в тебе нуждаются».

Нажимаю на звонок. Через пару минут навстречу выходит женщина лет шестидесяти. Морщины у нее на лбу вызваны не только возрастом, но и заботами, под глазами лежат синие круги. И все же беглая улыбка появляется на ее лице, когда она видит меня в дверях.

– Юна! – восклицает она. – Как я рада!

– Тетя Мидори, я могу поговорить с дядей Дзюном?

– Хорошо… – В ее голосе чувствуется сдержанность. – Не слишком долго, – продолжает она, отводя взгляд. – Он очень устал.

Она отходит, чтобы пропустить меня. С комком в горле я снимаю обувь и иду за ней внутрь. Дядя Дзюн борется с раком поджелудочной железы, и, судя по печальному виду тетушки Мидори, новости, очевидно, плохие.

Тетя Мидори отодвигает бумажную перегородку, ведущую в комнату моего старого друга, доктора Дзюна Ямана.

Он лежит в кровати. Несмотря на теплый день, электропокрывало на нем натянуто до подбородка.

Хотя я подготовлена к худшему, при приближении я испытываю шок. Во время моего предыдущего визита в прошлом месяце он был, конечно, очень слаб, но еще мог садиться, чтобы почитать газету.

Человек передо мной настолько истощен, что похож на мумию. Кожа на его лице приобрела противный желтоватый оттенок, а выступающее под одеялом тело, похоже, превратилось в один скелет. Закрытые веки напоминают увядшие лепестки. Они так иссохли, что рассыпались бы в пыль, прикоснись я к ним. Трудно представить, что он почти на десять лет моложе отца…

– Дорогой мой, посмотри, кто к тебе пришел.

От напускной веселости тети Мидори хочется завопить.

Дядя Дзюн с трудом поднимает веки, словно каждое из них весит как наковальня. При виде меня его глаза оживляются.

– Юна, – шепчет он, протягивая ко мне руку.

С чувством потрясения я сажусь у его постели, тетя Мидори уходит вглубь дома. Она закрывает за собой бумажную перегородку, и я благодарна ей за предоставленное нам время наедине.

В сущности говоря, дядя Дзюн и его супруга Мидори не являются членами нашей семьи – нас не скрепляют кровные узы, – но для меня они как родные.

Давний друг моего отца, Дзюн, работал вместе с ним в Маньчжурии во время войны. Они вместе уехали оттуда в августе тысяча девятьсот сорок пятого года, вернувшись в побежденную Японию, опустошенную ядерным огнем.

– Как дела? – ласково спрашивает он.

В его взгляде читается неизменная доброта.

– Дядя Дзюн, – отвечаю, стараясь не заплакать, – этот вопрос должна задать тебе я.

– Пожалуйста, давай не будем об этом, – вздыхает он. – Все, чего я хочу, – продержаться до вручения твоей премии в следующем месяце.

Долгое время Дзюн возглавлял гематологическое отделение больницы, где я совсем недавно работала. Затем его назначили директором учреждения, он занимал этот пост до своего ухода на пенсию. К счастью, мой старый друг, похоже, не знает о моем отстранении. Я не вынесла бы, если б принесла дополнительное разочарование тому, кому уготован столь страшный конец.

– Эта премия, – шепчу я, – все это благодаря тебе.

Я знаю, чем я обязана Дзюну. Если отец был первоклассным учителем, то мой старый друг оказался настоящим наставником.

Пока Хадзимэ не сводил глаз с Амы, Дзюн был единственным, кто разглядел во мне научный потенциал. В каждый из визитов домой он находил время, чтобы рассказать мне о своей работе в больнице, о проведенных операциях, о вдохновлявших его исследованиях. И он самым серьезным образом интересовался моим мнением. Ни один мой вопрос не казался ему глупым, и, что было важно для такой закомплексованной девочки, я знала, что была его любимицей. Он не восхищался Амой, как все остальные. Наоборот, вел себя достаточно сдержанно с сестрой.

Наступает тишина. Похоже, наш короткий разговор истощил силы Дзюна. Его взгляд останавливается на хурме, усыпанной тяжелыми белыми цветками, в окне во внутренний двор.

Он всегда был молчалив. Не так как отец, чье молчание не умаляло харизму, а, наоборот, подчеркивало ее, как ветер раздувает угли. Молчание дяди Дзюна всегда было с оттенком меланхолии. В разгар оживленной дискуссии он мог внезапно закрыться, как устрица, и долго не произносить ни слова. Потерянный взгляд, необъяснимая бледность на щеках – он словно проваливался в пустоту.

Я беру его пергаментную-морщинистую руку в свои ладони, нежно поглаживая ее. Это его плохая рука. Левая. Два пальца на ней были ампутированы по средние фаланги. В детстве я часто приставала к нему с вопросами об этой аномалии. «Боевое ранение», – неизменно отвечал он, а затем надолго умолкал; тайну этого молчания знал только он. Однажды отец так строго отчитал меня за мое любопытство, что я больше никогда не решалась поднимать эту тему.

– Аматэрасу вернулась, – говорю я. – Она очень больна. Лейкемия.

Его покалеченная рука мягко сжимает мою, это побуждает меня продолжать.

– Ей нужна пересадка, но у нас нет совместимого донора. Я должна найти ее биологическую семью. Отец все мне рассказал, я знаю, что мы не родные…

Дзюн покашливает. По его рукам внезапно пробегает дрожь.

– Что точно он тебе сказал? – спрашивает он охрипшим голосом.

С годами дружба между дядей Дзюном и отцом ослабла. Но, когда Ама была удочерена, я знаю, они были очень близки. Как можно точнее я передаю ему откровения Хадзимэ.

Дзюн слушает меня не глядя.

– Вы уезжали из Маньчжурии вместе, ты же должен был там быть, – продолжаю я. – Ты что-то помнишь? Отец рассказал мне все, что помнил сам, но он кое-что забыл. Он не может вспомнить название деревни, где нашел Аму.

Дрожь в руках дяди Дзюна перешла на все его тело, и я вдруг ужасно злюсь на себя за то, что рассказала ему эту историю.

– Юна…

Он открывает рот, чтобы продолжить, но ему мешает сильнейший приступ кашля. В дыхании свист, грудная клетка вздымается от душераздирающих хрипов. Пытаюсь помочь ему сесть поудобнее. Что я натворила? Согласно буддийской традиции, последние минуты жизни умирающего человека священны. Чтобы помочь душе подготовиться к безмятежному уходу в иной мир, окружающие должны избегать любых проявлений печали или сильных эмоций.

– Прости, дядя Дзюн, мне так жаль…

Бумажная перегородка резко отодвигается. Мидори врывается в комнату и устремляется к мужу со стаканом воды.

– Тебе пора уходить, – сухо говорит она.

– Мне очень жаль.

Вместо ответа она бросает на меня гневный взгляд. Я низко кланяюсь и скрепя сердце ухожу.

От прощального взгляда дяди Дзюна кровь стынет в жилах.

В этом взгляде слились боль и горе.

Но не только это.

В глубине его впалых глаз затаилось еще кое-что.

Чистый ужас.