На следующее утро я собираюсь уезжать. Отец в длинном дождевике готовится выйти на прогулку по горам.

Настороженно, голосом робкой и неуклюжей девчонки, какой я невольно становлюсь в его присутствии, я спрашиваю:

– Ты приедешь в больницу к Аме?

– Дай мне немного времени, – вздыхает отец.

Его лицо черствеет, он прикусывает верхнюю губу.

Я мягко настаиваю:

– Ей осталось не так много времени.

– Разумеется, – сердито бросает он.

Горестно опускаю голову:

– То, что произошло, когда Аме было восемнадцать…

Отец резко поднимает руку. Преклонный возраст не смягчил его характер. Его жест настолько ультимативен, что я немедленно умолкаю. И думаю о сцене, описанной в статье Хироми. Каким был этот старший офицер Квантунской армии во времена славы?

– Юна. Я не глухой. Передай привет матери. Я навещу ее завтра.

Как всегда, по вторникам.

Пока же он энергично удаляется по горной тропинке, петляющей за домом. Трава все еще мокрая от ночной грозы, дорога в лужах. Бесполезно просить его быть осторожным. Он в хорошей форме и знает эти горы как свои пять пальцев.

Наверняка он идет в синтоистское святилище. Они с Амой часто прогуливались к маленькому храму, затерянному в лесу.

Когда я сажусь за руль, чтобы вернуться в город, меня внезапно озаряет: в памяти всплывает одна совершенно забытая сцена.

* * *

Дело было в каникулы, в августе, во второй половине дня. Мне было пятнадцать, Аме восемнадцать. Нацу уехала в город за покупками. Ама и Хадзимэ ушли гулять – в то время они еще ладили, – но меня с собой не позвали. Я прокручивала в голове этот досадный факт, дуясь на них у окошка спальни. Ощущение отверженности усугублялось тем, что сестра уже поступила на первый курс медицинского факультета, а это было пределом моих мечтаний, в то время как я все еще была обречена на три года учебы в школе.

Вдруг я увидела раскрасневшуюся Аму, она выбежала к дому, сжав кулаки. Позади бежал Хадзимэ, пытаясь ее догнать.

– Ама! – окликнул он ее.

Я инстинктивно спряталась у оконного проема. Ама обернулась и уставилась на Хадзимэ, словно разъяренная тигрица. Под намокшей от пота рубашкой была видна ее грудь.

Меня захлестнула волна ревности. В восемнадцать лет она стала женщиной. Я же была щуплой и худосочной и походила на нее не более, чем одуванчик на пион.

– Ама, послушай меня, пожалуйста! – крикнул Хадзимэ умоляющим тоном, которого я никогда у него не замечала.

– Ты мне отвратителен! – взорвалась она.

Ярость, исходившая от нее, была настолько сильной, что я застыла на месте. В этот момент она могла бы порвать отца на кусочки, в глубине души я это чувствовала. Вместо этого она заперлась в своей комнате, с грохотом хлопнув дверью.

Хадзимэ с несчастным видом смотрел, как она уходит, а затем поднял голову и взглянул на окно, откуда за происходящим шпионила я. Я едва успела спрятаться. Сердце бешено колотилось в груди. Я была потрясена и заинтригована. Брошенный ребенок внутри меня задрожал от новой надежды. Я бы никогда не позволила себе так разговаривать с отцом. Возможно, он наконец осознает это.

* * *

От потрясения я резко жму на газ.

Неудивительно, что тогда я быстро забыла об этом инциденте. По сравнению с тем, что произойдет пару недель спустя, это событие должно было показаться почти незначительным.

Но если взглянуть на это глазами взрослого человека, воспоминание бросает в дрожь.

Низость, на которую я пошла, настолько отвратительна, что хочется дать себе пощечину.

Будь на моем месте Ама, она бы немного подождала, а потом тихонько постучала в дверь с коробкой печенья.

– Ты можешь мне все рассказать, ты же знаешь, – тихо произнесла бы она.

Я бы бросилась в ее широкие объятья и долго плакала, зарывшись лицом в ее роскошные волосы.

А я даже не пыталась понять причин ее гнева. Я думала лишь о том, чтобы использовать напряжение между ней и Хадзимэ.

Я безмолвно еду в дом престарелых, где живет моя мать с тех пор, как ее психическое здоровье несколько лет назад резко ухудшилось.

И уже не способна оценить красоту горного пейзажа, как вчера.

Что же могло произойти между Амой и отцом?

Она была бунтаркой, иногда бескомпромиссной, если тема разговора вызывала ее живой интерес; подростки умеют быть такими. Но она была не из тех, кто устроит истерику или поднимет шум по пустякам. И, прежде всего, она глубоко уважала других людей.

Была ли здесь связь с букетом, о котором говорил Ёити? Ама обнаружила, что у отца была любовница? Но для таких мужчин, как отец, внебрачные связи считались практически нормой. Никто и не упрекнет, пока это не ведет к разводу.

В знак солидарности с матерью, обманутой женой? Но Ама и Нацу были практически чужими друг для друга.

Нет, причина обостренной реакции Амы должна быть гораздо серьезнее.

Язык прилип к нёбу.

Что, если Хадзимэ совершил что-то неподобающее? Вдруг обожание, которое он испытывал к Аме, переросло в нечто более… плотское? Иногда он смотрел на нее с таким волнением… Что, если он перенес на Аму страсть, которую испытывал к первой жене?

Я паркуюсь перед домом престарелых в полной растерянности. Что со мной? Уже второй раз за день я усомнилась в отце.

Возмутившись своим же мыслям, я энергично трясу головой, хлопнув ладонью по рулю.

Хадзимэ – честный человек, герой войны, да еще и гениальный врач. Он никогда не совершил бы что-то подобное.

* * *

Госпожа Косино, директор дома престарелых, встречает меня с привычным радушием. Она родилась в этом городе, почти никогда из него не уезжала и глубоко привязана к его жителям. Она относится к тем, кто с большим почтением относится к отцу и нашей семье.

– Доктор Такеши, видеть вас здесь – большая честь. Ваша матушка ждет вас.

В комнате Нацу витает смесь отдушки чистящего средства и аромата цветов. Атмосфера музея, царящая в комнате, не изменилась. Многие безделушки, некогда украшавшие кабинет отца, теперь стоят здесь.

Комод и маленькие этажерки уставлены бронзовыми статуэтками и китайским фарфором. На них нет ни пылинки: мать любит натирать их каждое утро.

Она сидит в кресле-качалке. Рядом с ней на маленьком столике ваза с глицинией и две чашечки чая. Мать тщательно уложила седые волосы и накрасила губы алой помадой. Ее шелковое платье оживляет узор с голубыми ласточками.

Меня трогает ее внимательность к внешности. Отец никогда не ценил те отчаянные усилия, которые она предпринимала, чтобы ему понравиться. Даже в молодости она не обладала красотой Хироми или той женщины, которую я смутно припоминаю рядом с отцом. Черты матери, частично унаследованные мной, грубоваты. Глаза навыкате и непропорциональное лицо. Но она старается. Она всегда старалась. И это непоколебимое желание хорошо выглядеть придает ей, по крайней мере в моих глазах, пикантное очарование.

Нацу поворачивает голову в моем направлении.

– Это ты, Юна? Присядь здесь, дорогая моя.

Я целую ее поседевшую голову.

Состояние матери невозможно предугадать. Иногда она меня едва узнает, словно попадает в ловушку своих же мыслей, куда никто другой проникнуть не может. В эти моменты она фанатично вытирает пыль со своего китайского фарфора, прикрикивая от бешенства, если кто-то еще пытается к нему подойти. Однажды она даже попыталась укусить помощницу медсестры, которая имела несчастье задеть одну из ее драгоценнейших ваз. В моменты ясности я снова вижу, хотя бы на несколько мгновений, женщину, которая меня вырастила.

Я сажусь на диван напротив нее. И сгораю от нетерпения, собираясь задать вопросы о конце войны, о бегстве из Маньчжоу-Го и обстоятельствах удочерения Амы.

Но не задам.

Ведь едва я сажусь рядом, как мама переводит на меня взгляд полный слез. Ее губы дрожат.

– Почему ко мне не пришел Хадзимэ? – спрашивает она жалобным, будто сямисэн[16], голосом.