– Не могу поверить, что вы росли на фабрике кимоно!
– Почему же?
Хироми от всей души рассмеялась, глядя на лукавое выражение лица Юйжэня Айсинь Гъоро, что вызвало неодобрительные взгляды других посетителей чайной. Она уже начала привыкать к такой реакции на свои слова, когда встречалась с ним раз в неделю. Куда бы они ни шли, взгляды других женщин обращались на Юйжэня, в них читалось то же вожделение, какое она наблюдала во время торжественного вечера Ёсико Ватанабэ. Хироми было все равно. В компании принца она наслаждалась дружеским общением, которого была лишена после жизни в Токио. Ее не смущало, что Юйжэнь был мужчиной. У нее всегда были друзья обоих полов.
– Никогда не встречал женщины, которая одевалась бы аскетичнее, – продолжил принц.
Тогда она рассказала ему, как стала носить мужские кимоно, познакомившись с феминистскими кружками Токио. Новый стиль одежды радикально отличался от изысканных моделей, которые создавали ее родители.
Выбор одежды Хироми опережал свое время. После начала Тихоокеанской войны жесткая экономия стала нормой на архипелаге. Правила запрещали все, что хоть отдаленно напоминало элегантность; дошло до того, что запретили вышивку на вырезе кимоно. В знак солидарности с японским народом Хироми продолжала одеваться как можно проще и после переезда в Маньчжоу-Го.
– Но моя история довольно скучна, – подытоживает она, набирая горсть арбузных семечек. – Ваши гораздо интереснее.
Хироми особенно любила подробности, которые касались последних лет, проведенных династией Цин в Запретном городе, до государственного переворота, который изгнал их из Пекина. Юйжэнь не жил во дворце, отведенном для императора и его жен, но он часто там бывал, как и все члены клана Айсинь Гъоро. В его историях странный и завораживающий мир словно оживал.
Китай теперь был республикой, и Запретный город приходил в упадок. Вороны гнездились под сводами бывшего тронного зала, среди плит огромных запустелых дворов росла сорная трава, а осы терпеливо строили гнезда на дне бронзовых кадильниц.
Однако в закоулках самого большого дворца в мире все еще оставались следы былых времен. Глаз поражало буйство желтого, цвета «Сыновей Неба»: занавески, шелка, драконы, вышитые на одеждах Пуи, черепица на крыше – все было желтым или золотистым. Евнухи и сопровождающие могли обратиться к императору, лишь трижды ударив лбом о землю, а те, кто на свой страх и риск оказывался с наступлением темноты во Дворце спокойного долголетия, клялись, что слышали стоны несчастной наложницы Жемчужины[15].
В какой момент все начало меняться?
Первые знаки были столь слабыми, что остались полностью незамеченными.
Словно сок, закипающий внутри изможденного дерева посреди зимы.
Но они были неизбежны.
Румянец и игривый взгляд Хироми в дни встречи с Юйжэнем.
То, как она оставляла его вопросы без ответа, когда аристократ приглашал ее и Хадзимэ куда-то вместе, если ее муж был в городе.
Взгляд Юйжэня, подернутый поволокой, когда она смеялась.
Смятение, которое снова охватывало ее, когда она вспоминала прикосновение его ладони к ее руке в тот дождливый вечер откровений.
Молчание, внезапно повисавшее между ними, когда он провожал ее до особняка Такеши.
Обоюдная неловкость в момент прощания.
Да, первые знаки уже появились, но еще можно было притворяться и не замечать их.
Пока Хадзимэ не вернулся в Харбин на несколько дней раньше запланированного срока.
Выйдя из машины Юйжэня, Хироми с удивлением обнаружила, что ее муж курит сигарету перед воротами их дома.
Она поспешила ему навстречу. Ее внимание привлекла новая награда на воротничке Хадзимэ. Одинокая звезда на золотом фоне в обойме тонких красных линий. Его повысили до звания бригадного генерала, одного из самых высоких в японской армии.
– Господин Айсинь Гъоро изредка приглашает меня на чашечку чая, он любезно подвез меня домой.
Ей показалось, что ее собственный торопливый голос звучал притворно. Смущение, которое она ощутила, не понравилось ей самой – ей не в чем было себя упрекнуть. Теперь она стояла так близко к Хадзимэ, что могла слышать его запах, аромат эфира, никогда полностью не исчезавший, смешанный с более резкой ноткой, которую она не могла определить.
Юйжэнь, следовавший за ней, низко поклонился Хадзимэ.
– Достопочтимый Доктор, я счастлив видеть вас снова.
Хадзимэ приветствовал его быстрым кивком головы.
– Ваша Светлость, большая часть для меня, – холодно ответил он.
Хироми поняла, что двое мужчин, вероятно, не встречались с тех пор, как Юйжэнь срочно отвез ее в больницу в день выкидыша. Она всматривалась в лицо Хадзимэ в поисках хоть какого-то намека на ревность, но оно оставалось бесстрастным.
– Я был бы рад воспользоваться вашим присутствием в городе, генерал, – продолжил Юйжэнь. – Могу ли я пригласить в один из вечеров вас и госпожу Такеши в театр?
Он улыбался Хадзимэ той солнечной улыбкой, которую надевал в обществе, улыбкой, которую Хироми сначала возненавидела, улыбкой ловеласа, уверенного в том, что добьется своего. Ее взгляд невольно задержался на пухлых губах принца, и ее пронзил порыв желания, животного и внезапного, настолько сильного, что у нее перехватило дыхание.
Хадзимэ бросил сигарету и раздавил ее ударом каблука.
– Боюсь, я не большой любитель театра, – сказал он. – Но что бы вы сказали о небольшой прогулке? Окрестности Харбина прекрасны в это время года.
– Почту за величайшую честь, – ответил принц.
На этих словах аристократ поклонился им и повернулся спиной. Он уже садился в машину, когда Хадзимэ решительно окликнул его. Юйжэнь обернулся с вопросительным выражением лица.
– Я много слышал о вашей сестре Вэньшань, Ваша Светлость. Вы могли бы прийти с ней?
Хироми стало не по себе, она задумалась, чем вызван такой внезапный интерес Хадзимэ к принцессе. Причина наверняка связана с политикой, попыталась она себя успокоить. Японский штаб на самом деле всегда поддерживал тесные отношения с влиятельным семейством Айсинь Гъоро. Но в голове у нее зародилась менее рациональная мысль: возможно, Хадзимэ оскорбило присутствие Юйжэня подле его жены. В таком случае упоминание о принцессе было способом смутить Юйжэня в ответ?
Тот расхохотался:
– Генерал, моя сестра – дерзкая девчонка. По правде говоря, я боюсь…
Девчонка? Хироми невольно нахмурилась. Когда Юйжэнь упоминал о том, как сестра заботилась о детях, брошенных отцом и его второй женой, она представляла себе серьезную и ответственную женщину лет двадцати.
Хадзимэ отмел колебания принца непреклонным тоном.
– Договорились, – отрезал он. – Мы заберем вас обоих завтра утром.
Хадзимэ вел себя особенно молчаливо весь вечер, его внимание было сосредоточено на научной работе о чуме. Сидя неподалеку, Хироми готовила следующий урок японского языка для своих маленьких учеников. Когда она смотрела в сторону мужа, то видела страницы книги, усыпанные зарисовками больных чумой на разных стадиях заболевания.
Хадзимэ делал пометки на полях с каменным лицом. Она подумала, не расспросить ли его подробнее о предмете его исследований. В Маньчжоу-Го и Китае по-прежнему регулярно случались эпидемии. Какие именно действия японские органы здравоохранения предпринимали для их искоренения? Какие меры были приняты для защиты населения и солдат? Но обстановка в гостиной была столь гнетущей из-за напряжения и недосказанности, что Хироми предпочла оставить эти мысли при себе.
Позже, когда муж присоединился к ней в постели, его тело было напряжено до предела, он страстно желал ее из-за месяца, проведенного вдали, и, конечно, после неожиданной встречи с Юйжэнем.
Он заключил Хироми в свои объятия и начал стягивать с нее юката, легкое кимоно, которое она использовала в качестве ночного белья. Его поцелуи были особенно пылкими. Она стыдливо положила руку на грудь Хадзимэ.
– Что касается сегодняшнего дня… – начала она.
Она опустила глаза, не выдержав его взгляда.
Хадзимэ взял ее за подбородок и заставил посмотреть на себя. Она чуть не отпрянула при виде его глаз – узких, как лезвия стали, щелочек.
– Я видел, как он на тебя смотрит, – сказал он прерывистым голосом, – и я видел, как на него смотришь ты.
Безошибочная интуиция мужа ее поразила. Его слова вынудили ее признать то, что она пыталась скрыть от других и от себя. Сильное влечение, захлестнувшее ее несколько часов назад перед особняком, когда она взглянула на губы принца. Она горячо любила мужа. И знала это с тех пор, как впервые взглянула на него, в сельской больнице на берегу Янцзы, хотя сначала сопротивлялась этому чувству из любви к свободе. Их интимная жизнь ее полностью удовлетворяла, но она стала осознавать, что ее собственное желание к нему в последнее время немного притупилось, несомненно из-за навязчивой идеи забеременеть. Зато чувство, которое разжег в ней Юйжэнь, было подобно извергающемуся вулкану. Смутившись, она задумалась, действительно ли принц разделяет это влечение.
– Хадзимэ…
– Замолчи! – продолжил он. – Ты свободна. Если ты должна любить его, люби. Но когда ты со мной, никогда не говори о нем.
Его последние слова прозвучали как приказ. Но в их грубости чувствовалась боль человека, за которого она вышла замуж, снедавшая его борьба между страстью и самоотречением, свобода, которую он был готов ей предложить несмотря на то, что это могло его ранить или даже убить. Она ощутила всем нутром силу его любви.
Любви, которой она останется верна, она поклялась в этом, выйдя замуж. Она не поддастся чувственному мимолетному водовороту. Став женой Хадзимэ, она окончательно порвала с прежним образом жизни. Таким было ее представление о браке, и она намеревалась его придерживаться: брак был служением, он был превыше всего.
– Я никогда тебя не предам, – взволнованно прошептала она.
Она прижалась к губам Хадзимэ и оставила на них долгий поцелуй.
Той ночью они любили друг друга несколько раз. Никогда Хироми не испытывала такого удовольствия. Оно нарастало в ее чреслах, обрушивалось на влажные простыни, отменяло время и пространство. Слишком осязаемое, почти невыносимое, с оттенком боли.
Ведь когда она закрывала глаза, то видела перед собой Юйжэня.
Юйжэня, которого целовала.
Юйжэня внутри себя.