Я просыпаюсь через пару часов, меня мучает страшная жажда.

Комната все еще погружена в темный мрак, и дождь продолжает лить снаружи. Смотрю на часы, сейчас три утра. Я фаталистично вздыхаю. Бесполезно лежать дальше, я буду просто ходить по кругу. Чашка чая будет для меня лучшим благом.

Стараясь поменьше шуметь, чтобы не будить отца, спящего через стенку, я выхожу из спальни и спускаюсь в большую комнату.

Голова в тумане, я машинально готовлю себе горячий чай. Собираясь сесть за котацу, чтобы отпить глоток, я замечаю, что дверь в кабинет отца осталась открытой.

Почему бы не выпить чай прямо там? Мне будет так же удобно, и я смогу полистать один из медицинских трактатов из выдающейся коллекции моего отца.

Захожу в кабинет и устраиваюсь с чашкой за его рабочим столом. Включаю маленькую лампу. В приглушенном свете комната выглядит необычно. На отцовской коллекции оружия мерцает призрачный свет. Вышитые драконы раскрыли пасти на тяжелых желтых шторах, а бронзовый лев, кажется, вот-вот спрыгнет с библиотечного шкафа, чтобы порвать меня на кусочки.

Я не в состоянии сосредоточиться на чтении научных статей, снова и снова возвращаюсь к мыслям о Хадзимэ и его первой супруге.

Хироми.

Перед глазами встает отчаянное выражение лица отца, когда он произнес ее имя. Возможно, другие, не столь благовидные чувства, удваивают горечь от потери? Укол предательства?

Ящик, из которого Хадзимэ вынул фотографию первой жены, манит меня, словно магнит.

В нерешительности я крепко сжимаю чашку чая в руках. Отец не одобрил бы, чтоб я рылась в его вещах.

А если он рассказал не все? В разгоряченной голове мелькают догадки, одна смелее другой: а если, несмотря на все, Ама как-то связана с Хироми? Вдруг у Хироми был любовник? Может, Ама родилась у Хироми от любовника? Я не обнаружила физического сходства между ними, но это ни о чем не говорит.

Затаив дыхание, я дергаю за ручку. Ящик со скрипом отодвигается.

На мгновение я замираю, все еще не решаясь зайти дальше. Все же, если бы отец собирался спрятать содержимое ящика, он бы запер его на ключ. Оправдание не очень убедительное, но любопытство сильнее.

А ты привыкла лезть в чужие секреты, не так ли, Юна?

Заставляю совесть замолкнуть и опускаю руку в ящик, чтобы достать пачку старых бумаг, аккуратно сложенную под фотографией Хироми.

Это вырезки из старых газет.

Статьи, написанные Хироми в период с тысяча девятьсот тридцать седьмого по тысяча девятьсот сорок четвертый год, сначала под ее девичьей фамилией Тода, затем под фамилией Такеши. Отец расположил их в хронологическом порядке, причем последние лежали на самом верху стопки.

Быстро просматриваю первые вырезки. Статьи, написанные для «Голоса Харбина», не представляют особого интереса. Это ни больше ни меньше как пропаганда государства Маньчжоу-Го, хоть автор была явно убеждена в своих доводах.

Статьи, опубликованные в небольшой газете Канадзавы в период с сорокового по сорок третий, были в основном некрологами в память о павших на фронте солдатах. Однако меж ними затерялась и заметка с радостной новостью, она была опубликована в июле сорок второго года, в ней сообщалось о бракосочетании капитана Хадзимэ Такеши и девицы Хироми Тода.

Переворачиваю листки, погружаясь все дальше в прошлое.

До тысяча девятьсот сорокового года Хироми работала на более престижные газеты, например Asahi Shimbun. Ее статьи, посвященные завоеванию Азии, воспевали «военных богов», «непобедимые имперские силы», а также «сферу сопроцветания Великой Восточной Азии». Некоторые тексты были написаны тогда, когда Хироми работала специальным корреспондентом Asahi в Шанхае, в разгар японо-китайской войны.

По крайней мере, можно сказать, что женщина, откомандированная к бронетанковым частям, не из робкого десятка. Ее живой и яркий слог точно описывал траншеи и окопы, вырытые под танками, чтобы укрыть солдат. Я настолько увлеклась чтением, что почти слышала свист в ушах от вражеских пуль.

Но Хироми умела при этом снабдить статьи трогательными деталями. Она рассказывала, как иногда, в редкие минуты отдыха, мужчины просили ее составить им компанию в окопе. Некоторые были моложе нее. В них по крупицам пробуждалось детство. Больше всего им нравилось говорить о доме и о родных, которых они оставили. Они признавались в таких прозаических и трогательных вещах, как любовь к суши, или раскрывали имя своей подружки.

Мое внимание привлечено заголовком «Встреча с настоящим японским героем», статья написана в июле тысяча девятьсот тридцать девятого года. Страницы этой статьи, замусоленные больше, чем другие, говорят о том, что отец без устали перечитывал ее. Написанный от руки текст, кажется, не был ни напечатан, ни опубликован, что разжигает мое любопытство. Разбирая побледневшие за годы буквы, я быстро понимаю, почему. Военная цензура никогда бы его не пропустила.

«Наш эшелон останавливается в сельской больнице у реки Янцзы. Из-за нехватки кроватей солдаты кладут раненых на спешно собранном хворосте вперемешку с листьями. Единственная в своем роде на сто километров в округе больница кажется переполненной. В невообразимом смраде отовсюду свозят тела. В этом хаосе возникает военный врач. Его самообладание и быстрые, точные движения резко контрастируют с морем боли, хрипов и конвульсий. Должно быть, он чувствует мой взгляд, потому что поворачивается.

– Идемте со мной.

Таковы были первые слова капитана Хадзимэ Такеши, обращенные ко мне. Первой реакцией было, стыдно признаться, покачать головой в знак отказа: к несчастью, у меня нет никакого медицинского образования.

– Идемте со мной, – повторяет он.

Тон его голоса, спокойный и непреклонный, не допускает никаких отговорок.

Благодарю за оказанную мне честь ассистировать ему. В следующие несколько часов я подаю инструменты, чтобы зашить кишки, пробитые пулей, меняю повязки на ранах, из которых прямо в лицо брызжет гной. Во время ампутаций придерживаю разные части тела, учусь по его инструкциям делать уколы.

Меня ведет сила, исходящая от капитана, вера в его глазах помогает вынести невыносимое. Солдаты зовут его «Достопочтенный доктор Такеши». Они его боготворят. Одно его слово, простое прикосновение искусных рук поднимает им настроение. Подле него умирающие обретают подобие безмятежности, а во взгляде раненых загорается надежда.

– Отдохните немного. Вы не присели.

Я промываю рану и вздрагиваю от неожиданности. Сколько времени прошло с момента моего приезда? Я потеряла ему всякий счет, наступила ночь. Капитан Такеши указывает на палатку вдали:

– Там есть галеты и вода.

Галеты. Вода. Понимаю вдруг, что целый день ничего не ела. На мгновение все, чего я хочу, – оказаться под брезентовым навесом. Пауза. Есть. Спать. Но по всему лагерю раздаются крики. Человек без рук и ног, с полностью ампутированными конечностями, умоляет нас облегчить его страдания. Не может быть и речи, чтобы я отдыхала, когда наши достославные солдаты так страдают.

– Я остаюсь, – протестую я.

Капитан Такеши с хмурым видом трясет головой:

– Вы не можете помочь мне с этим.

Неохотно иду к палатке. И хотя я пошатаюсь от усталости, мучительное предчувствие заставляет меня насторожиться и предписывает мне повернуть назад.

Иду обратно.

Капитан Такеши беззвучно плачет, сидя на коленях перед человеком без рук и ног с шприцем в руке. Калека только что перестал стонать, его глаза остекленели.

Капитан оглядывается на меня через плечо. Он не удивлен, как будто он с самого начала знал, что я не стану слушать его указания. Краем рукава он вытирает слезы.

– Опиум и хлорид ртути, – говорит он, показывая на шприц. – Он не страдал.

Не говоря ни слова, я опускаюсь на колени рядом с ним. Вместе мы произносим молитву и покрываем тело солдата листвой».

* * *

Сама не своя, я аккуратно кладу статью на стол, рассказ Хироми продолжает звучать в моей голове. Во второй раз за вечер я открываю для себя новую грань отца, идущую вразрез с привычным образом жесткого и гордого человека, это глубоко меня трогает: сострадание. На мгновение я замираю, чтобы молча произнести молитву за душу несчастного калеки.

Затем, вернувшись к кипе документов из ящика, я замечаю на дне стопки сложенный вчетверо листок бумаги. Я быстро разворачиваю его, хочется узнать больше об отце.

Это письмо на имя Хироми, которое он написал в январе сорок первого. Так как Хадзимэ не знал адреса молодой женщины, он послал его в главный офис Asahi Shimbun в Токио, но спустя месяцы тот его вернул: Хироми больше не работала на Asahi, а журнал не знал ее нового адреса.

Дорогая Хироми,

Я пишу вам из Маньчжоу-Го, куда меня завело новое назначение Квантунской армии.

Непрерывно думаю о вас.

Та ночь, единственная ночь, проведенная рядом с вами, вновь и вновь оживает в моей памяти.

Я вспоминаю те мгновения после погребения несчастного солдата с ампутированными конечностями. Достаточно закрыть глаза, чтоб мысленно очутиться подле вас, я вижу, как мы идем рядом той теплой ночью, касаясь рукавами. Достаточно прошептать ваше имя, чтобы снова раствориться в наших объятьях, внезапном всплеске страсти, протесте жизни, который охватил нас посреди моря смерти. Мы любили друг друга без устали, без слов, без обещаний.

Когда на следующий день я попросил вашей руки, вы одарили меня равнодушной улыбкой, под стать современным женщинам:

– Вы ничего обо мне не знаете, Доктор.

Я снова вижу, как вы взваливаете сумку на плечи и поднимаетесь на танк. Неподвижно стою под больничным флагом с красным крестом и провожаю взглядом бронетанковое подразделение, идущее к фронту, пока оно не скроется за холмами.

Мне уже вас не хватает.

Я знаю достаточно, Хироми.

Знаю, что вы та, которую ищу, знаю, что хочу жениться на вас, знаю, что хочу изменить мир вместе с вами.

Надеюсь, вы подумаете о моем предложении.

Мои щеки горят, голова идет кругом. Не знаю, что потрясло меня больше: страсть отца к этой женщине, только что пошатнувшая мою преданность матери, или героизм молодого офицера, каким он когда-то был.

Одно я знаю наверняка: мне стыдно усомниться в сказанном отцом.

Если Ама была каким-то образом связана с Хироми, если имелась малейшая зацепка, ведущая к ней, он бы мне сказал.

Я быстро кладу кипу бумаг на место и закрываю ящик. На след биологической семьи Амы меня выведут не эти старые документы.

Я должна сосредоточить свои усилия на том, что произошло в августе сорок пятого года, на опасной дороге в Японию.

И эта задача кажется неподъемной.

Одним махом я допиваю остывший чай и поднимаюсь спать, думая о том, что, в конце концов, откровения отца открыли новую перспективу лечения Амы и возвращения долга перед ней. И хотя тяжесть бессонной ночи внезапно обрушивается на мое тело, этот проблеск надежды держит меня на плаву.