– Моя мать наркоманка.

Хироми и Юйжэнь сидели рядом в машине принца. Снаружи лил дождь, отделявший их от остального мира. Хироми переворошила сумку в поисках носового платка. Вечер преподнес ей несколько сюрпризов. Сначала Бао, ожидавший ее перед редакцией газеты под большим черным зонтом, чтобы проводить под дождем до машины хозяина. А теперь это резкое и обезоруживающее признание.

– Сожалею, – ответила она, стерев следы влаги с одежды.

– Вы тут ни при чем. Прошу прощения за тот неприятный спектакль.

Хироми смотрела на потоки воды, бегущие по окну. Она не выносила дождя и в непогоду чувствовала себя уныло и тоскливо.

Казалось, ее спутник разделял эту угрюмость. Черные круги под глазами отбрасывали дополнительную тень, на щеке виднелась царапина. Хироми спрашивала себя, кого в ней винить: Ёсико Ватанабэ или мать принца.

– Мать не смогла смириться с отъездом из Пекина, – продолжил Юйжэнь. – Как и с присутствием второй жены отца. Она погрязла в зависимости от опиума. Нам с сестрой неведомо, каково это – иметь мать. Как только у нее появляется возможность, она бежит на рынок продавать первые попавшие ей под руку ценные предметы. Многие бывшие маньчжурские аристократы занимаются этим ради пропитания. Она же делает это, чтобы купить себе наркотик.

Хироми почувствовала укол вины, осознав, что они с Хадзимэ с их любовью к древностям невольно стали соучастниками этого траффика. К счастью, ей удалось найти бо́льшую часть осколков вазы. Ремесленник из японского квартала обещал сделать все возможное, чтобы ее восстановить. Она решила, что говорить об этом Юйжэню бесполезно. Как только вазу склеят, она вернет ее ему.

– Как ведет себя ваш отец, когда видит вашу мать в таком состоянии?

Это был один из самых бесцеремонных вопросов. Вопрос, который она, возможно, не должна была задавать. Но рассказ принца произвел на нее впечатление. У нее тоже были конфликтные отношения с матерью. Уход за ней и проведенные вместе последние годы ее жизни сблизили их, но до самого последнего ее вздоха на них давил груз молчания и раскаяния.

– Отец интересуется лишь шлюхами и японскими дружками, – холодно ответил аристократ.

Она уставилась на него, опешив от гнева, исходившего от его слов; он напомнил ее собственную ярость, которую она испытывала, когда была совсем юной. Ту ярость, которая вынудила ее покинуть родной город, чтобы не дать ей поглотить себя изнутри.

– Что касается его второй жены, – продолжил Юйжэнь, – она спит с мэром города. У нее двое детей от моего отца, но воспитывает их моя сестра Вэньшань. – Он откинул прядь волос, прилипшую ко лбу, и одарил Хироми меланхоличной улыбкой. – Теперь вы знаете все о наших семейных невзгодах. Достаточно жалоб на сегодня. Я отвезу вас домой.

Она молчала, постукивая пальцами по коже сиденья. Юйжэнь только что открылся ей с тревожной искренностью. Тем не менее частичка ее души отказывалась доверять ему.

Угадав ее замешательство, он вопросительно посмотрел на нее. Хироми заколебалась. Этот человек оставался незнакомцем, тем, кого она не должна была впускать в свою жизнь. Возможно, было бы разумнее оставить все как есть. Но в тот вечер ей показалось, что между ними, вслед за дождем, обрушившемуся на город, вот-вот рухнет плотина сдержанности и лицемерия. У них было что-то общее. То, чего она не желала, но что создавало особенную близость между ними.

– Вы критикуете выходки отца, – резко сказала она. – Но повсюду в городе говорят о беременной от вас молодой китаянке.

Он невозмутимо посмотрел ей прямо в глаза. В полумраке его губы были темно-красного оттенка цветка сорго.

– Вот в чем причина вашей сдержанности. – Он вздохнул: – Не собираюсь вас обманывать, Хироми. Девушка и правда забеременела от меня. Она знала, кто я, я не скрывал от нее, что у меня нет желания жениться. Это не оправдывает меня. Что бы там ни было, она и ее ребенок ни в чем не будут нуждаться.

Он говорил правду. Смесь нежности и грусти, прямой взгляд, решительный голос. Столько знаков не обманут.

– Моя бабушка была китаянкой, – сказала она тогда.

Тайна Хироми вышла наружу с обескураживающей легкостью. Бомба без взрыва или облака пепла. В Харбине только Хадзимэ знал о ее происхождении, и они договорились об этом не распространяться. Хотя образ мыслей мало-помалу менялся, полукровки, как Хироми, наполовину японцы, наполовину другой расы, были на плохом счету. Она была уверена, что сидящий рядом человек, так внимательно слушавший ее, мог ее понять. Не его ли обзывали маньчжурским паразитом, когда он был всего лишь ребенком? Что до Бао, шофера, ей были видны лишь его затылок и широкие плечи, она привыкла к его безмолвному присутствию и не воспринимала его как угрозу.

– Над чужаками в Канадзаве часто издевались, – продолжила она. – Моей бабушке приходилось ежедневно терпеть насмешки, в том числе в собственном доме. Моя мать, ее собственная дочь, стыдилась ее. Только отец хорошо с ней обходился. Он влюбился в мою мать, несмотря на ее происхождение, и уважал каждого члена семьи. Но он был слишком мягким человеком. Его слово не имело веса.

Она замолчала, не в силах продолжать. Сам факт упоминания семьи в столь доверительном ключе открыл незарубцевавшиеся раны.

Юйжэнь положил руку на ладонь Хироми. В этот дождливый вечер горьких воспоминаний его прикосновение показалось ей согревающим, как пламя жаровни.

– Я уверен, вашей бабушке повезло, ведь вы были рядом, – тихо сказал он.

Медленно, почти с сожалением, она убрала свою руку:

– Не думайте так. Дети могут быть очень жестокими.