Уже за полночь, пожелав отцу спокойной ночи, я поднимаюсь в спальню. Детская комната навевает странные ощущения. Каждое лето я жила здесь в каникулы, посреди дикой красоты горного края, где меня снедало чувство горечи, ведь здесь, на природе, особая связь между отцом и сестрой казалась еще крепче. Позже, когда мне исполнилось пятнадцать лет, нам пришлось переехать сюда из Киото, и эта комнатка стала свидетелем моего одинокого отрочества – нескончаемой учебы.
Здесь, слившись с юными версиями самой себя, сорокапятилетняя женщина, какой я стала, исчезает, превращаясь в пятно непонятной формы, далекое и размытое. Меня пожирает прошлое; прежде я была под наркозом, но теперь откуда-то издалека меня наконец настигает боль, вызванная чередой потрясений, которые я пережила за последние несколько дней.
Я внимательно осматриваю комнату. Она сохранила спартанский вид. Футон, лампа с бумажным абажуром, полка, на которой стоит пара книг, и выцветшая семейная фотография; я так и не смогла заставить себя ее убрать.
Обычно я переворачиваю ее и кладу плашмя, так как мне кажется, что предательство, которое я совершу пару лет спустя, уже написано на моем лице.
Но сегодня я дрожащей рукой поднимаю ее. Есть смутное ощущение, что Хадзимэ рассказал мне не все, и я вглядываюсь в лица, застывшие на фотографии, словно ключ к происхождению Амы сокрыт в них.
Видно, что моя мать, Нацу, тщательно подготовилась. Макияж, одно из лучших кимоно, завивка. Склонив голову набок, она чуть встревоженно смотрит на отца. Хотя ее постоянная погоня за его одобрением временами выводила меня из себя, я в точности ее воспроизводила. Хадзимэ держится прямо и строго – образец военной выправки. Что касается меня, то я, с виду тщедушная, стараюсь подражать его осанке. Мне десять лет, и я едва осмеливаюсь дышать, так боюсь ошибиться, прочесть разочарование в его глазах.
Тринадцатилетняя Ама кажется самой естественной из всех нас. Ее ослепительная улыбка восхитительна, а радость и приветливость полностью противоположны моей застенчивости и замкнутости.
Мы были в двух разных командах.
Я – любимицей матери, а Ама – отца.
Ей разрешалось сопровождать его в долгих прогулках по горам, именно ей он рассказывал о своей страсти к гематологии, говорил о мечте создать лабораторию для работы со стволовыми клетками, изготовить искусственную кровь, которую можно было бы переливать пациентам вне зависимости от их группы крови.
Хадзимэ иногда позволял мне сопровождать их. Он никогда не замедлял шага, чтобы подстроиться под мои маленькие ножки. Я изо всех сил старалась не отставать, жадно ловила их реплики, впечатленная кругозором отца. До тех пор, пока Ама, увидев, что я ужасно запыхалась, не делала то, на что у меня никогда бы не хватило смелости: сердилась и требовала передышки.
При малейшем насморке, любой детской болезни – а я постоянно болела – мать оставляла меня дома. Она сидела у изголовья кровати с выражением смутной тревоги на лице. Даже по ночам она оставалась рядом и уходила поспать лишь с первыми лучами солнца. Она присматривала за мной, пока опасность не минует. Как только симптомы исчезали, мне разрешали есть сколько угодно сладостей. Такая забота меня тяготила, напоминала о хрупкости, которой я стыдилась, в то время как Ама никогда не болела.
Мать не проявляла к ней такой привязанности. Хотя она относилась к ней без злобы, в их отношениях несомненно царила холодность.
Несомненно, потому что Ама была не ее кровной дочерью.
Но, оглядываясь назад, думаю, что Нацу пыталась уравновесить обожание отца к моей сестре.
Ама, избранница Хадзимэ.
Не буду врать: это все еще причиняет мне боль.
После всего слова отца продолжают оглушительно, словно раскаты грома, звучать в моей голове – я плоть от плоти Хадзимэ, в то время как Аму удочерили.
Но теперь я понимаю лучше. Она напоминала ему о любимой женщине и их ребенке. Стоило ему потерять их обеих, как провидение послало ему эту прекрасную девочку. Они оба были одиноки в этом мире, жестоко брошены близкими и отчаянно нуждались друг в друге.
Я ложусь на футон, прижав фотографию к груди.
Аматэрасу, моя «сестра», названная в честь богини солнца.
Солнечной – именно такой она и была.
Одареннее, красивее, ярче меня – у нее всегда были лучшие оценки в школе. И она была популярна. Девчонки старались на нее походить, мальчишки соревновались в проделках, чтобы привлечь ее внимание. Но ненавидеть ее было невозможно: она являлась олицетворением щедрости.
Сколько раз она утешала меня, в этой самой комнате, когда наш отец забывал о моем дне рождения или не удостаивал меня и взглядом, несмотря на отличные оценки?
Мать из кожи вон лезла, чтобы возместить нехватку отца. Конфетки компэйто в форме разноцветных звездочек, поцелуй, навязчивая похвала, поход в кино или чайную вдвоем.
Но, подобно Хадзимэ, зацикленному на любви к погибшей первой жене, я предавала ее. Поддержку и внимание Амы я ценила больше, чем внимание собственной матери! Сам факт пребывания в компании сестры дарил мне ощущение, что я могла бы волшебным образом присвоить немного ее солнечного темперамента.
Ама была моей лучшей подругой, наперсницей. В присутствии Хадзимэ, чья суровость была способна заморозить всё, смех был неуместен. Но когда его не было дома, как же безудержно мы хохотали в старом доме в горах или в Киото…
И все же мое сердце разрывалось на части, ведь одновременно я пыталась стать его любимицей.
У меня не было природных способностей Амы, поэтому я упорно трудилась и была готова на все, лишь бы Хадзимэ обратил на меня внимание.
Внутри меня зарождалась тьма.
Ведь, несмотря на мою решимость стать гематологом, как и он, Ама оставалась его фавориткой.
И она сохранила этот статус даже после превращения в бунтарку в год своего восемнадцатилетия, тогда как я оставалась образцовой маленькой девочкой.
Ама стала несносно вести себя с Хадзимэ. По какой-то необъяснимой причине она отчаянно возненавидела его и едва могла находиться с ним в одной комнате.
Я кладу семейную фотографию и закрываю глаза. Каждый раз, проводя ночь в нашем доме, мне нравится слушать звуки горы перед сном. Крик совы вдали, дождь, барабанящий по крыше, тихий скрип деревянных реек, живущих собственной жизнью.
Но полностью расслабиться я не могу. Меня охватывает необъяснимая тревога.
В конце концов, под звуки грозы, я засыпаю. Дождь, сначала мелкий, превращается в потоки воды. Раскаты грома гремят меж горных вершин, словно великан, со всего размаха бьющий своими кулачищами в гигантский барабан.