Сердце города билось на его рынке. Хироми прохаживалась среди прилавков, заваленных дынями, тофу и вяленой рыбой, ее убаюкивал характерный гул Харбина, смесь разных языков. Тележки крестьян, пришедших продать продукты в городе, были заставлены джутовыми корзинами, до краев наполненными рисом и сорго. Еврейский торговец расхваливал свои меха. Монголка с оттянутыми огромными серебряными серьгами мочками ушей окликнула ее, чтобы предложить войлочные тапочки. Хироми вежливо отказалась, а пройдя пару метров, остановилась, чтобы понаблюдать за уличным спектаклем. Она похлопала дрессировщику обезьян и бросила монетки пожирателям огня.

Хироми не уставала удивляться изобилию, царившему в Маньчжоу-Го, что было живым доказательством эффективности японского управления. Когда Япония победит в войне, там тоже наступит изобилие.

В последние недели Хироми постепенно вернула контроль над своей жизнью. Существовала специальная церемония, чтобы успокоить «детей воды» – так называли младенцев, умерших в материнской утробе. Она вспомнила об этом спустя пару дней после той встречи с Юйжэнем Айсинь Гъоро в чайной.

Монахи буддистского храма в ее квартале отнеслись к ее просьбе доброжелательно. Они выставили статую божества Дзидзо, покровителя умерших детей. Одев статую в красные одежды, Хироми вместе с монахами произнесла сутру сердца.

Позже она принесла из святилища статуэтку Дзидзо и поставила ее на буцудан рядом с погребальной табличкой бабушки. Теперь душа ребенка больше не была зажата между двумя мирами. Ей хотелось верить, что его душа достигла Сайноковары, песчаного пляжа, на котором в загробном мире резвятся дети.

По возвращении Хадзимэ застал жену безмятежной. Они занимались любовью нежно, почти робко, и она поняла, что больше не относится к возможной беременности как к неосуществимой мечте.

Она снова давала уроки японского в маленькой школе китайского квартала, а остаток времени посвящала делам газеты. Американцы, с характерным для них коварством, начали бомбардировать японские города. К счастью, ущерб от бомбардировок был невелик. Необходимо было поддержать моральный дух народа, и Хироми вкладывала всю душу в написание пылких, патриотических статей, пестрящих националистическими лозунгами:

Мы верим в победу.

Принеси себя в жертву долгу.

Трудись ради императора, даже в ущерб личной жизни.

* * *

Ноги сами привели ее к китайскому антиквару, у которого она пару раз была. Хадзимэ, разделявший ее страсть к имперскому Китаю, особенно ценил предметы искусства этой эпохи.

Среди украшенных жемчугом заколок, нефритовых табакерок и головных уборов с перьями зимородка ее внимание привлекла необычайно изысканная ваза.

На фоне синеватых пионов были изображены переплетающиеся дракон с пятью когтями и феникс.

Эмблемы императора и императрицы Китая.

Идеальный подарок для Хадзимэ.

Какая-то женщина ожесточенно спорила с антикваром, судорожно вцепившись в чудесную вазу пальцами. Ее волосы с проседью были собраны на макушке и разделены на два пучка, украшенных цветами наподобие причесок старых маньчжурских аристократок.

Хироми подошла ближе.

– Сколько? – спросила она.

Женщина резко обернулась. У Хироми перехватило дыхание. Как же описать это опустошенное лицо? Бледная кожа, непомерно большой рот и бешеный взгляд напоминали маску театра но, которая изображала призрака.

– Госпожа Такеши, никак не могу вразумить эту даму. Она просит слишком много за эту вазу.

Нечестность торговца вызвала раздражение Хироми. Ваза явно не поддавалась оценке. Старуха судорожно прижимала ее к груди.

– Юани. Много юаней, – путано пробормотала она.

Хироми пошарила в сумочке:

– Назовите вашу цену, госпожа.

– Эта ваза не продается.

Хироми, старуха и антиквар одновременно вздрогнули. Этот голос…

Принц Юйжэнь Айсинь Гъоро возник из ниоткуда и встал прямо перед ними. Он схватил руку пожилой женщины и бросил на Хироми такой ледяной взгляд, что она засомневалась, не причудились ли ей те мгновения симпатии в чайной пару недель назад.

– Матушка, – сказал он так мягко, как будто обращался к маленькому ребенку, – почему вы продолжаете упорно сюда возвращаться? Вы же знаете, что здесь вам не место.

Матушка.

Разве можно было подумать о столь близком родстве между этим падшим существом и блистательным Юйжэнем?

Лицо женщины искривилось в оскале ненависти.

– Как смеешь ты так меня называть? – изрыгнула она. – Мой сын никогда не будет говорить со мной таким тоном! Этой японке есть чем заплатить! Я хочу денег! Ты не отнимешь у меня мои деньги!

Продолжая сжимать вазу, она отвесила Юйжэню несколько пинков ногой, которые он молча сносил, бормоча успокаивающие слова.

Вокруг них собралась толпа, и Хироми оставалось лишь восхититься достоинством принца. Скандал его как будто не волновал, его мысли были заняты лишь той, кого он называл «матушкой».

Он пытался увести старуху за собой, подальше от рынка, но она изо всех сил сопротивлялась. Повернув жадное лицо к Хироми, она пронзительно закричала:

– Дай мне денег!

Хироми так смутилась, что охотно бы провалилась сквозь землю.

– Ваша Светлость, – выдохнула она, – если ваша мать действительно хочет продать эту вазу, я сочту за честь ее приобрести.

– Госпожа Такеши – исключительно честный человек, – торопливо подчеркнул антиквар. – Ваша Светлость, вы можете ей доверять.

Принц гневно сверкнул глазами в их сторону:

– Сколько раз говорить? Эта ваза не продается.

Старуха вырвалась из объятий сына и побежала к Хироми. Она протянула ей вазу, размахивая ею, как тряпичной куклой. Из ее рта пахнуло кислым запахом гнили.

– Деньги, деньги.

Не успела Хироми сделать и шага, как Юйжэнь бросился к двум женщинам. Он схватил вазу и в бешенстве бросил ее на землю. Тончайший фарфор разлетелся на крошечные кусочки. Госпожа Айсинь Гъоро уставилась на осколки у своих ног.

– Вернемся домой, мама. Вам пора на процедуры.

Принц говорил с такой нежностью, что было сложно осмыслить, как только что он изо всех сил бросил наземь старинную вещицу, которую его мать пыталась продать. Казалось, пожилая женщина сдалась. Дико озираясь по сторонам, она послушно взяла сына под руку. Хироми смотрела, как они пробираются сквозь толпу. К ним быстро подошел молодой человек, он помог Юйжэню поддержать старую аристократку. Хироми узнала Бао, шофера, который отвозил ее домой после встречи в чайной.

Антиквар тяжело вздохнул:

– Маньчжурские аристократы. Выродки.

– Отойдите, – оборвала его Хироми, присев на корточки.

И принялась собирать осколки фарфоровой вазы у ног пораженного антиквара.