Хироми и принц Юйжэнь Айсинь Гъоро сидели в модной чайной на улице Чжунгуан, оживленной артерии в центре города. От чашек, принесенных официанткой, мягко струился пар, источая аромат жареного миндаля.
Яркие афиши на стенах белым шрифтом возвещали: «Благодаря содружеству Японии, Китая и Маньчжоу-Го мир может жить в мире». Трое пухленьких ребятишек махали флажками трех стран. Над их головами, на фоне алого неба цвета солнца с японского флага, летали голуби.
После темпераментного вторжения в особняк Такеши казалось, что Юйжэнь едва замечает присутствие Хироми. Его глаза были устремлены в точку позади нее. Повернувшись, Хироми заметила двух молодых женщин в кимоно с цветочным узором, сидевших на малиновой бархатистой банкетке в глубине чайного салона. Они доверительно шептались, бросая пылкие взгляды в сторону принца. Хироми сделала глоток чая.
– Не нужно сидеть со мной, – отрешенно произнесла она. – Идите к дамам, они только этого и ждут.
Юйжэнь перевел взгляд со своих поклонниц и лукаво ей улыбнулся.
– Наконец вы возвращаетесь к жизни. Такой вы мне больше нравитесь.
Хироми не смогла не улыбнуться в ответ. К ее большому удивлению, несмотря на досадное поведение принца, встреча доставляла ей удовольствие. Возможно, вернувшись домой, она упадет без сил, но на данный момент внешний мир действовал как бальзам, отвлекая от боли. Это напоминало ее журналистский дебют в Токио, когда она часто ходила по барам, кино и чайным. Время минувшей беззаботности.
– Не успела поблагодарить вас за пирожные, – продолжила она. – Вы угадали, это сладость моего родного города.
Теперь принц поднес чашку к губам. В его больших ладонях фарфоровая чашка выглядела игрушечной.
– Я заходил в редакцию газеты спустя несколько дней после печального события, – ответил он. – Меня заверили, что с тех пор вы не подавали признаков жизни. Надеюсь, вы не будете ко мне слишком строги; мне удалось убедить господина Сиге дать ваш адрес. Я очень беспокоился.
Жестом руки она поощрила его продолжать, невольно растрогавшись.
– Волею судьбы, – рассказывал он, – я оказался перед вашим домом как раз в тот момент, когда ваша служанка возвращалась с рынка. Я спросил у нее, что могло бы отвлечь вас от печали. Естественно, она не желала со мной говорить, но я взял на себя смелость настоять на своем.
Хироми представила бедную Цзиньцзюй, такую скромную и впечатлительную, перед блистательным аристократом. Другими словами, ее шансы противостоять силе убеждения Юйжэня сводились к нулю.
– В конце концов Цзиньцзюй объяснила мне, что вы приехали в Харбин пару месяцев назад и, возможно, будете рады подарку, как-то связанному с Канадзавой, вашим родным городом. Эти намагаси – лишь бледное подобие тех, которые делают там, но мой повар старался как мог. После этого я периодически спрашивал о вас у Цзиньцзюй. Ваша длительная изоляция меня встревожила. Что случилось потом, вы знаете…
Хироми уловила крошечное изменение в выражении лица принца. Под уверенной улыбкой таилась непривычная нотка застенчивости. Ее заинтриговало и кое-что еще. То, как он упомянул Канадзаву, свидетельствовало о личных воспоминаниях, как если бы он говорил о давней подруге.
Он пояснил, что ему довелось провести в городе несколько недель в конце тридцатых годов. Его лицо осветилось, когда он упомянул аккуратные аллеи парка Кэнроку-эн, каменный фонарь на берегу пруда Кацумига-икэ и зиму, величие сосен под огромными шапками снега, которые никогда не падали.
Принц выразил надежду, что город и его жители смогут без потерь пережить суровое военное время. Его осторожный тон, словно он справлялся о здоровье больного, раззадорил Хироми. Этого хватило, чтобы пробудить ее патриотизм.
– Наш народ готов умереть за Японию, – пылко заявила она. – Наши жертвы приведут к безоговорочной победе.
Она подумала о последних годах, проведенных в Канадзаве. Она вернулась в родной город в тысяча девятьсот сороковом году, ей было двадцать четыре года.
Это возвращение обернулось большой жертвой с ее стороны. Ей пришлось отказаться от динамичного образа жизни, который она вела в Токио, и от многообещающей карьеры, ведь она первой подготовила репортаж с фронта для престижной газеты Asahi Shimbun, что было редкостью для женщин. Вернуться туда значило забыть мечту о переезде в Великую Восточную Азию, на завоеванные территории Японии.
Но, когда заболела мать, Хироми ни секунды не колебалась. Дочерний долг обязывал ее отложить личные устремления: отец скончался, больше некому было присматривать за старой матерью. Она оставалась рядом с ней до самой смерти, даже после свадьбы, когда Хадзимэ уже служил в Маньчжоу-Го.
В то время у Канадзавы было мало общего с тем утонченным городом, из которого она уезжала в Токио пару лет назад. Большая часть торговых точек закрылась. В храмах снимали колокола и украшения: их переплавляли, чтобы поддержать военные действия. Затем, после вступления в войну США в декабре тысяча девятьсот сорок первого года, окна закрыли непроницаемыми черными шторами, а на тротуарах нарисовали флаги со звездами, чтобы народ мог ежедневно топтать американский флаг.
Однако борьба против общего внешнего врага Японии сблизила людей – даже тех, кто, подобно Хироми, был изгоем. В обществе царили взаимопомощь и солидарность, и она сочла за долг делиться с соседями провизией, которую Хадзимэ привозил в увольнительные. Хотя призраки прошлого не исчезли окончательно, ее жизнь в Канадзаве в годы войны была не такой невыносимой, как в детстве.
– Надеюсь, ваши близкие в добром здравии, – продолжил принц, прервав поток ее воспоминаний.
Хироми попыталась отогнать одно из них – мать на смертном одре. Им так и не хватило смелости заговорить о бабушке. Почувствовала ли мать облегчение после ее смерти или она и потом стыдилась ее? Хироми допила чашку чая и, подавив душившие ее эмоции, внезапно перевела тему разговора:
– Довольно обо мне. Вам не хватает Пекина, хоть иногда?
Юйжэнь задумчиво посмотрел на нее.
– Боюсь, что мои воспоминания об этом городе не очень приятны. После государственного переворота в двадцать четвертом году нас изгнали. Я был еще ребенком, но помню, как оголтелая толпа плевала в нашу сторону и обзывала «маньчжурскими паразитами».
В его голосе не было злобы. Она уловила лишь отзвуки грусти, воспоминания маленького мальчика, каким он был, беспомощного перед столь масштабной демонстрацией ненависти. Внезапно она почувствовала, что человек, которого она считала поверхностным и тщеславным, ей близок.
– Простите, – сказала она. – Не хотела вызвать тягостные воспоминания.
Он положил ладони на чашку, словно пытаясь вобрать тепло чая:
– Не виню их. В те времена Китай страдал от ужасной бедности. Страну раздирали склоки между военными феодалами и коррумпированным окружением Пуи. И потом, для многих китайцев мы, маньчжуры, всегда оставались чужаками. Захватчиками, пришедшими с севера.
Молодые японки, с которыми Юйжэнь, придя в чайную, обменивался пылкими взглядами, нехотя ушли. Их деревянные башмачки печально и разочарованно постукивали по полу: им не удалось удержать внимание принца. Пряди волос выбились из шиньонов прямо на нежные мягкие шейки. Немногие мужчины в Японии остались бы равнодушны к такому зрелищу, но Юйжэнь и бровью не повел.
– Моей семье повезло, – убежденно продолжил он. – У нас были земли неподалеку от Харбина, это нас и спасло. И благодаря Японии династия Цин продолжает жить в Маньчжоу-Го. Здесь мы можем помочь народу, исправить ошибки прошлого.
Пылкость его слов тронула Хироми.
– Здесь хватит места для всех народов, – ответила она. – В этой стране есть что-то новое и волнующее, я больше нигде не встречала ничего подобного.
По ее венам разлилось мягкое тепло; это ощущение напомнило ей о том времени, когда она только приехала в Маньчжоу-Го, пять месяцев назад.
Ее мать как раз умерла, в Японии ее больше ничего не держало. И в одно январское утро она приехала в порт Симоносеки, чтобы сесть на пароход до корейского Пусана. Оттуда ей пришлось ехать четыре дня на поезде до Харбина, где ее встретил Хадзимэ.
Она никогда не забудет, как волновалась, когда поезд наконец оказался на маньчжурской земле. Прижавшись лбом к стеклу и оттирая рукавами испарину, Хироми не могла оторвать взгляда от величественного пейзажа за окном.
Куда хватало глаз простирались бескрайние заснеженные просторы. Небо и земля одинакового молочного цвета смыкались на перламутровом горизонте. От вида морозного, заснеженного края, великолепия, от которого перехватило дыхание, все ее существо затрепетало от глубокой любви. Ей с предельной ясностью открылось ее призвание. Она поможет построить здесь более справедливый мир, родит детей и примирится со своими демонами.
– Да здравствует Маньчжоу-Го! – провозгласил принц. Он торжественно поднял чашку. Его пронзительные глаза сверкали.
– Да здравствует Маньчжоу-Го, – вторила она.
Казалось, что маленькие круглолицые человечки на плакате хлопают в ладоши.
Улицы Харбина мелькали за стеклом машины. Долгое время русские из Сибири по соседству удерживали власть над городом, пока их не выгнали японцы. Город сохранил космополитский облик, который Хироми не надоедал. Ее взгляд радостно скользил по зеленой маковке православного собора Святой Софии, зданиям в европейском стиле из серого камня и трамваю, несущемуся среди рикш и фиакров. Но в глубине души она предпочитала китайские кварталы, с их лавочками с красными вывесками, украшенными золотыми иероглифами, и храмами с изогнутой, будто наперекор небу, линией крыш.
Принц попросил Бао, своего шофера, отвезти Хироми домой. Извинившись, принц сказал, что не сможет ее проводить – ему нужно было уладить одно дело где-то неподалеку.
Машина ехала вдоль набережной реки Сунгари. Пара рыбацких суденышек с ржавыми корпусами качалась на серой глади воды. Внезапно в зеркале заднего вида Хироми встретилась взглядом с шофером.
– Их казнили сегодня утром, – произнес он. Заметив недоумение на ее лице, он продолжил: – Бандитов, которые устроили диверсию на складе боеприпасов для армии.
Вот тогда она их заметила. Пять виселиц, стоявших у реки. Пять повисших, связанных тел, изогнувшихся в последней попытке избежать смерти. Пять трупов, изрешеченных пулями. Почти разложившихся под ярким послеполуденным солнцем.
Хироми вскрикнула. Бао резко надавил на газ. Но она успела отчетливо разглядеть одного из повешенных. Стреляли только в тело, превратившееся в кровавое месиво, лицо осталось целым. Девочка или мальчик? Сказать было невозможно. Щеки еще розовые, губы приоткрыты, казалось, что ребенок спит. Он выглядел чуть старше ребятишек с того плаката в чайной.