Моя машина едет по улицам небольшого городка в горах. Так выглядит традиционная Япония: старые дома с узкими проходами, улочками, уставленными растениями в горшках, каменными статуями ками[12] и алтарями, уставленными цветами и свежими фруктами.

Дом престарелых, где живет мать, – последнее здание на выезде из города. Сад при нем всегда ухоженный: мшистые валуны, маленький мостик из красного дерева и пруд в тени клена. Однако красоте пейзажа не удается снять напряжение, которое появляется при мысли о матери. Я навещу ее завтра. Будет ли у нее хороший день? В последнее время так назывались дни, когда она меня узнавала.

Я проезжаю мимо дома престарелых и съезжаю на узкую дорогу, которая поднимается к отцовскому шале, серпантином карабкаясь через лес.

Клочки тумана цепляются за горные склоны, перламутровым сиянием ложась на яркую зелень бамбуковых зарослей и лиственниц. От великолепия пейзажа захватывает дух. Всей жизни не хватило бы, чтобы постичь бесконечность его оттенков: в каждую поездку передо мной предстает его новая версия.

На повороте с виража трое мужчин, собравшихся что-то мастерить перед домиком, примостившимся на обочине дороги, низко кланяются моей машине. Я машу в ответ, смутившись этому знаку уважения: моей личной заслуги тут нет, это пережитки феодализма. В прежние века у моих предков было много земли, а наша семья господствовала над другими семьями региона. Хотя земельные владения давно были проданы, для местных мы все еще наделены особым статусом. Конечно, их преклонение обусловлено еще и прошлым отца: он был военным врачом, а после войны сделал блестящую научную карьеру. Хадзимэ пользуется безмерным уважением, что отражается на отношении к матери и ко мне.

По истечении десяти минут появляется поместье Такеши, просторный деревянный дом, сгорбившийся под покатой соломенной крышей. Многие поколения этот дом остается семейной резиденцией: он принадлежал отцу моего отца, а еще раньше его деду. Вдали за горами, такими же темно-зелеными, как лес, через который я проехала, видна изрезанная линия горных вершин, покрытых снежными шапками.

Паркуюсь перед домом, мне неловко, словно подростку, который ночевал не в своей комнате.

Когда я вчера позвонила Хадзимэ, чтобы сообщить ему, что взяла два дня отпуска и собираюсь навестить его, то говорила самым нейтральным тоном. Поскольку я приезжаю к нему настолько часто, насколько позволяет мой рабочий график, он не выразил никакого удивления, и мы быстро условились, что я приеду к вечеру и останусь на ночь. Но если по телефону сбить с толку легко, то лицом к лицу это сделать будет сложнее. Особенно с кем-то настолько проницательным, как мой отец.

Я чувствую смутную тревогу.

* * *

Хадзимэ увлечен изучением человеческой кровеносной системы не только с научной точки зрения; он блюститель чистоты в культурном и духовном отношении.

Чистоты японской расы.

«Об этом тебе кое-что известно, не так ли, Юна?» – с укором шепчет назойливый голосок в моей голове.

Если бы он узнал, то выгнал бы меня? Счел бы оскверненной и недостойной пересекать порог своего дома? Увы, очень вероятно.

Я решительно открываю дверцу машины. Столько времени и так упущено на душевные терзания. Я здесь ради Амы.

Запахи дерева и соломы витают в огромной гостиной. В горах прохладно, поэтому отец подложил дров в ирори, традиционный квадратный очаг, установленный в центре комнаты. У окна стоит котацу[13]. Нас ждут бутылка саке, два стакана, жареные угри и другие закуски.

Каждый раз, навещая Хадзимэ, я очень благодарна ему за внимательность. Несколько лет назад он перенес приступ артериальной гипертонии, тогда мы вынуждены были вернуть мать в дом престарелых, но, к счастью, все быстро пришло в норму. Отцу почти восемьдесят, но преклонный возраст выдает лишь седина. У него все та же стройная и подтянутая фигура, быстрые движения. Пронзительный взгляд глаз, едва подернутых морщинами, напоминает взгляд хищной птицы.

Он трясет экземпляром Asahi Shimbun, одной из самых читаемых ежедневных газет. В ней моя фотография, сделанная в кабинете.

«Пятнадцатого июня доктор Юна Такеши будет награждена премией Японской Академии наук за свой вклад в изучение трансплантации костного мозга, в присутствии Их Величеств Императора и Императрицы».

– Ты хорошо потрудилась, дочка, – спокойно заявляет Хадзимэ.

Выпиваю протянутый мне стаканчик саке.

Премия Японской Академии.

Одна из самых престижных в стране премий, которая присуждается людям, добившимся выдающихся успехов в научных исследованиях. Мечта детства и годы упорного труда.

В связи с потрясениями последних дней это совершенно вылетело из головы, хотя дирекция больницы сообщала об этом. Я была в состоянии транса, но помню, как мне говорили, что «обстоятельства» никак не повлияют на вручение премии.

Мне трудно понять, как мои «обстоятельства» могли бы лишить меня награды за карьеру и проделанную работу. Я не дурочка: больница заинтересована в том, чтобы умолчать о моем отстранении и его причинах. Разделить со мной престиж награды – лучше, чем спровоцировать скандал.

Неважно. Теперь упоминание премии Академии могло бы показаться незначительным, но все же мне приятно. Она нужна мне, ведь теперь это единственное, что связывает меня с любимой работой. Меня переполняет гордость, я вижу ее в глазах отца.

Хадзимэ – специалист по искусственной крови, его имя широко известно в научных кругах Японии. Долгое время он руководил кафедрой гематологии на медицинском факультете Киото, пока не основал собственную лабораторию. Он и открыл мне гематологию. Благодаря ему я заинтересовалась темой трансплантации костного мозга, он подтолкнул меня к изучению головокружительных возможностей стволовых, или «материнских», клеток, из которых образуются остальные кровяные тельца.

Отец не многословен, и все же мы можем часы напролет говорить о нашей работе и исследованиях.

Нейтрофилы, лимфоциты, эозинофилы, базофилы.

Миелолейкоз.

Лимфоцитарный лейкоз.

Кроветворные стволовые клетки.

Наши беседы пестрят терминами, непонятными для простых смертных.

– Как дела в Программе доноров костного мозга? – спрашивает Хадзимэ после второго стаканчика.

– На мой взгляд, число добровольцев еще очень мало, но оно постепенно растет.

Отец внимательно слушает и качает головой:

– Потребуется время, чтобы менталитет изменился, – говорит он. – Через пару лет у нас будет соответствующее количество доноров, и перед нами откроются новые перспективы для борьбы с лейкемией.

Его взгляд сверкает, и я горжусь тем, что причина гордости – я. Кажется, он не видит ничего странного в моем поведении и не замечает поганого вируса.

Прыгаю с места в карьер:

– Ко мне на прием приходила Аматэрасу.

Выражение лица Хадзимэ неуловимо застывает. Я попала в больное место. Все-таки Ама была его любимицей. После стольких лет этот факт все еще ранит меня. Несмотря на то что я делала все, чтобы понравиться отцу, полюбила его увлечения и пошла по его стопам, я была и остаюсь для него кем-то второстепенным.

Ребяческие мысли, не стоит к ним возвращаться.

Излагаю ситуацию отцу. Подбираю слова, сдерживаю эмоции. По привычке мой голос звучит профессионально, словно я интерн, который рассказывает о сложном случае своему руководителю: Ама умрет, если в ближайшие недели ей не сделают пересадку. Может, у нас есть родственники, о существовании которых я не подозревала и которые могли бы оказаться совместимы? Разрешит ли он провести тест на собственную совместимость с Амой?

На горы за окном тихо опускается ночь, окутывая их темным покрывалом. Свет дрожащего пламени в камине слишком слаб и не доходит до нас. Из глаз отца струится тьма.

Повисает неловкое молчание, которое внезапно прерывает глубокий вздох:

– Юна, помимо того, что шансы до смешного малы, ты должна знать… Аматэрасу не моя родная дочь.