Пару лет назад, если бы Хироми сказали, что ей так важно будет забеременеть, она бы скривилась от недоумения.

Ей было лишь восемнадцать, когда она приняла решение, определившее ее будущую судьбу: уехать из Канадзавы в Токио. Слезы и угрозы матери, опечаленной мыслью о том, что дочь не продолжит семейное дело на фабрике по изготовлению кимоно, оставили ее равнодушной. Она не обладала терпением, необходимым, чтобы ткать и расписывать тончайшие ткани. Ей нравилось работать с идеями, кистью и чернильным камнем. Мало-помалу то, что было лишь мечтой, превратилось в уверенность: она станет журналисткой.

Но не в Канадзаве. Местный менталитет был слишком ограничен, и Хироми прекрасно понимала: если она останется, в конце концов ее поглотят гнев и печаль. Родной город кишел призраками, напоминавшими ей тот период детства, о котором она предпочла бы забыть.

Современная, просвещенная столица помогла ей переродиться. Солгав о возрасте, она устроилась в феминистскую газету, где женщин призывали избегать тесной роли хорошей супруги и рассудительной матери. Отвечая читательницам на табуированные вопросы о девственности, сексуальности или, например, абортах, Хироми и ее коллеги выкручивались как могли, чтобы обойти цензуру.

Вначале женщина была солнцем, подлинным существом.

Теперь женщина – луна, луна с бледным ликом больного, она живет посредством другого и сияет лишь отраженным светом[11].

Хироми наизусть выучила поэму, лежавшую в основе японского феминизма. У нее были любовники, она ходила на танцы и в бары Токио, пила и курила, дискутировала, смеялась, сердилась. Но прежде всего писала, писала и снова писала, писала, пока пальцы не переставали успевать за головокружительным полетом мысли, и обессиленная, с ощущением полноты жизни, она не слагала оружие и не вкладывала свою кисть в чернильный камень. Жизнь без привязанностей ей, всегда ощущавшей себя не на своем месте, идеально подходила.

Затем, как и большинство соотечественниц, она увлеклась кампанией по освобождению Азии, проводимой императором Хирохито. Она была уверена в том, что эта затея будет выгодна всем: другим азиатским народам, освобожденным от европейского колониализма и направленным Японией по пути прогресса, и самой Японии, которая отбросит старый расистский менталитет и, взяв на себя доброжелательную роль «старшего брата», возглавит развитие всей Азии.

Тяжелый тысяча девятьсот сорок второй год укрепил приверженность Хироми режиму. Нападение на Перл-Харбор в декабре сорок первого и разгром американского флота императорской армией спровоцировали США вступить в войну против Японии. Тихий океан был охвачен ожесточенными боями, а блистательные японские армии потерпели первые поражения. Нация была под угрозой, а император нуждался в своих подданных.

Плодитесь и размножайтесь.

Материнство стало священным долгом каждой японки, и Хироми отдалилась от ценностей бескомпромиссного феминизма, которые полностью разделяла в первые годы жизни в Токио. Отныне отказ от материнства казался ей пустым и эгоистичным. Как могла она уподоблять его тюрьме? Теперь она видела в нем нечто благородное, пьедестал, на который была возведена геройская нация, сплотившаяся вокруг фигуры императора. К тому же можно было одновременно стать матерью и быть причастной к эмансипации женщин.

Став женой, Хироми быстро почувствовала желание забеременеть, столь сильное, что вскоре оно переросло в одержимость. Тем большую, что Хадзимэ редко навещал ее из-за командировок.

Однако муж не давил на нее. Все в его отношении к супруге говорило о его к ней уважении. Он обходился с ней как с равной, на улице шел рядом, а не впереди, как большинство японских мужей.

В конце каждого цикла Хироми разрывалась между тревогой и радостью, пытаясь уловить малейшие изменения в своих ощущениях. Набухшая грудь, внезапная тошнота, боль внизу живота, необычная усталость – каждый из этих симптомов она встречала с биением сердца, уверенная в том, что пришла беременность.

Но все они были лишь предвестниками месячных. Каждый раз она надеялась до последнего, уповая на то, что внутри нее растет малыш размером с фасолину, максимально оттягивая момент похода в туалет. Кровь, которую она неизменно обнаруживала на нижнем белье, казалась такой несправедливостью, что ей случалось биться головой о стены ванной.

* * *

После отъезда Хадзимэ, несмотря на свое обещание, Хироми по-прежнему сворачивалась калачиком на кровати, не в силах сдержать слезы.

Хотя она стыдилась своей слабости, ей не удавалось встать с постели. Даже страсть к работе, склонившая ее остаться в Харбине, будто померкла. Когда звонил Хадзимэ, она вводила его в заблуждение: изображала активность, торопила вернуться к исследованиям. Но, повесив трубку, снова погружалась в прострацию.

Она понимала, что не обязана была носить траур по ребенку, ведь ее живот даже не округлился, но, однако, эта утрата расстроила ее больше, чем кончина собственной матери, произошедшая на пару месяцев раньше. Понимала, что с точки зрения медицины ни о каком «ребенке» речь не шла – лишь об «эмбрионе». Понимала, что не имела права жаловаться, ведь случались вещи и поужаснее, чем потеря неродившегося ребенка.

Это не мешало ей чувствовать себя такой же опустошенной, как на следующий день после тайфуна.

Лишенной маленькой жизни, за короткий срок наполнившей ее всем, что она могла вообразить.

Утратившей лучшую часть себя самой, самую чистую, самую невинную, самую главную.

Страдающей от ощущения, что, несмотря на утверждения Хадзимэ, она могла быть виновата в его смерти.

Одна мысль доставляла ей особенные страдания. Мысль о том, что, блуждая между миром мертвых и живых, душа ребенка звала ее на помощь, не в силах найти свое место.

* * *

Однажды утром, когда обессиленная Хироми с еле теплой чашкой чая неподвижно разглядывала кисть глицинии, которой Цзиньцзюй украсила поднос с завтраком, дверь с грохотом распахнулась. В комнату вошла мужская фигура, следом вбежала покрасневшая от смущения Цзиньцзюй.

– Я ничего не могла сделать, госпожа, простите, – запричитала служанка.

– Довольно, – заявил непрошеный гость. – Вы не выходите из комнаты уже три недели. Подъем.

Очнувшись от тумана, в котором она в последнее время жила, Хироми с изумлением узнала принца Юйжэня Айсинь Гъоро. Еще более элегантный, чем когда-либо, он смотрел на нее с непонятным выражением лица.

В ней вспыхнул гнев. Он видел, как она истекала кровью. Она потеряла сознание прямо у него на глазах. Теперь же он стал свидетелем ее падения, еще больше унизил ее. Откуда он знал, что она не выходит из дома? Он за ней следил?

– Немедленно выйдите из моей комнаты!

Вместо ответа Юйжэнь подошел к окну и резко распахнул шторы. Свет мгновенно проник в комнату, столь яркий, что Хироми ощутила резь в глазах.

– У вас есть десять минут, чтобы одеться, – спокойно сказал он. – В ином случае мне придется вам помочь.