В дверь звонят. Я пытаюсь не реагировать, но продолжают безжалостно трезвонить, а затем настойчиво стучать.

Я смотрю в глазок. На слабоосвещенной лестничной клетке стоит мужчина с малышом в коляске. Должно быть, это ошибка.

Кажется, гость понимает, что я молча стою за дверью. Он подходит к глазку и четко произносит:

– Юна?

Тишина. Затем:

– Юна? Я Ёити, муж Аматэрасу.

Внимательный взгляд на моего гостя через крошечный дверной глазок подтверждает, что это тот самый мужчина, который сопровождал Аму в больницу. Но теперь он ведет себя иначе. Он кажется смелее, чем при первой встрече, а тот факт, что он зовет меня по имени, а не «доктором», проясняет наши семейные узы, хотя обретены они были недавно.

Мой взгляд скользит от него к малышу, который дрыгает ножками под льняным покрывалом. Я вспоминаю пятна от еды на блузке сестры в прошлую нашу встречу. Значит, у Амы и Ёити есть ребенок? Горло сжимается. Я столько не знаю о жизни сестры.

Десять лет назад, в период невыносимого одиночества и ностальгии, я наняла частного детектива. От него я и узнала, что Ама стала именитым фотографом, что ее работы выставляются за границей. В то время никакого мужа на горизонте не было, и уж тем более ребенка.

Моя сестра, человек прогрессистских взглядов, старалась запечатлеть будни людей, оказавшихся на обочине японского экономического чуда. Конечно, она была на стороне буракуминов[10]. Люди наподобие индийских неприкасаемых оставались жертвами всевозможных дискриминаций, несмотря на официальную отмену кастовой системы в конце XIX века. Благодаря Аме их борьба за жизнь получила большой резонанс в СМИ и подтолкнула правительство прервать бездействие и запустить программу реконструкции трущоб, где теснились буракумины.

Фотографии Амы обессмертили также матерей-одиночек, вынужденных работать ночными хостес в жалких барах, чтобы свести концы с концами, бомжей в картонных домиках и больных проказой, запертых в лепрозориях, смахивающих на тюрьмы.

Я ощутила сильную гордость – ведь она была верна своим подростковым принципам, – а также собственную посредственность. Я написала ей множество писем с объяснениями, насколько я сожалею. Она не ответила ни на одно.

– Мне нужно с вами поговорить, – настаивает муж Амы.

Перед тем как покинуть больницу, я позвонила Аме, чтобы объяснить ей, что наши стволовые клетки несовместимы и что я не смогу стать донором костного мозга. Естественно, я ничего не сказала ей об остальном. Она ответила, что это неважно. От звука ее угрюмого покорного голоса чувство вины, которое я носила в себе все эти годы, стало тяжелее. Мы найдем другое решение, убедила ее я. Иначе и быть не может.

Приоткрываю дверь, что-то бормоча, краснея от стыда, чувствуя, что от меня за версту разит алкоголем и депрессией:

– Мне искренне жаль, но я не могу…

Как раз в этот момент малыш вопит.

– Вы позволите? – говорит муж Амы, бросив на меня умоляющий взгляд. – Хорошо бы сменить ему подгузник, а на лестничной клетке это немного затруднительно.

– Пожалуйста, – неохотно киваю я, отступив в сторону, чтобы они могли войти.

Я смущаюсь из-за беспорядка, царящего в квартире, и нагромождений пустых бутылок то тут то там. Ёити остается невозмутим. Он быстро снимает обувь. Затем ловко и умело, чему я могу только позавидовать, он вынимает пеленку из коляски, стелет ее на диванчик, а сверху кладет ребенка.

Стоит Ёити начать вытирать малышу попу, как тот успокаивается. У ребенка восхитительные миндалевидные глаза и забавный серьезный вид, из-за которого новорожденные похожи на мудрых старичков. Я невольно улыбаюсь.

Ёити ловит мой взгляд и тоже улыбается:

– Кензо, – шепчет он, – скажи привет тете Юне.

Тетя Юна. Значит, малыш – сын Амы. Которой в этом году исполнилось сорок восемь…

Взяв ребенка на руки, Ёити целует его маленькие пухлые щечки.

– Кензо – наша последняя надежда. – Он словно прочел мои мысли. – Аме не удавалось забеременеть естественным путем. Нам посчастливилось его усыновить спустя долгие годы ожидания.

Еще несколько дней назад новость о позднем материнстве наполнила бы меня надеждой. Но сегодня она напоминает мне, что эта радость не для меня. Разве я могу даже помыслить об усыновлении, ведь через пару лет СПИД истерзает мое тело? Стоит этой мысли появиться в голове, как мне становится стыдно. Мне грустно от того, что невинный малыш, сосущий палец, пока его качает папа, может вырасти без мамы.

Лицо зятя мрачнеет.

– Что происходит, Юна? – спрашивает он, нахмурив брови. – Одно дело – вы не можете быть донором Амы, но почему ей занимается другой врач? Моей жене нужны именно вы.

– Мне очень жаль, уверяю вас, это не имеет отношения к вам. Ама в хороших руках.

Сознание собственной бесполезности приводит меня в отчаяние. Моя команда сделает все, чтобы спасти сестру, она числится в списке самых срочных пациентов в Программе доноров костного мозга. Но шансы найти совместимого донора остаются столь малы…

– Значит, вы умываете руки? – продолжает Ёити, вызывающе задирая подбородок в мою сторону.

– Не думайте так. – Пытаюсь добиться того, чтобы моя реплика звучала увереннее.

Доводы моего шурина отчасти правдивы и поэтому причиняют боль. С момента отстранения от дел я лишь оплакивала свою участь. И почти не думала об Аме и ее болезни.

Ёити пристально на меня смотрит:

– Вы проверили все семейные связи? Кузены, дяди, тети?

– Нас только четверо. Мать, отец, Ама и я. У меня было больше всего шансов на совместимость.

– А ваши родители?

Я качаю головой:

– Они уже старые, наша мать больна.

– Но ваш отец? – настаивает муж Амы. – Ведь он здоров? Разве физически невозможно, чтобы он стал донором костного мозга для дочери?

Нашему отцу больше восьмидесяти лет. С точки зрения медицины предложение Ёити звучит почти как научная фантастика, но это сказано из любви, и мне не хватает духа отнять у него надежду.

– Дело в том, – осторожно отвечаю я, – что с возрастом в крови становится меньше стволовых клеток, поэтому крайний возраст донора костного мозга, как правило, ограничивается пятьюдесятью пятью годами. Однако, в крайне редких случаях, возрастной критерий можно обойти, если удается найти совместимого донора…

– Значит, ваш долг – проверить, может ли ваш отец быть совместимым донором, – порывисто отсекает он. – Вы не должны ничего упустить!

Похоже, малыш Кензо чувствует нервозность отца и начинает возиться в его руках. Ёити целует его в макушку.

– Аматэрасу знает, что вы здесь? – спрашиваю я.

Мне сложно представить, что сестра могла бы просить помощи у отца. Даже стоя одной ногой на том свете.

– Конечно нет.

– Ёити, – тихо говорю я, – я попробую. Но не стоит видеть в отце чудесного решения. Даже будь он моложе, отец всегда хуже, чем брат или сестра.

– Спасибо. Есть еще кое-что. Ама не часто говорит о вашей семье. Но она как-то сказала, что ваш отец имел большой успех у женщин. Не хочу показаться грубым, но, возможно, у вас есть сводный брат или сестра, о которых вы не знаете?

Это утверждение кажется мне столь нелепым, что я энергично трясу головой в знак несогласия.

Ёити настаивает:

– Ама говорила мне, что, когда была подростком, случайно наткнулась на вашего отца в цветочном магазине. Он собирался купить шикарный букет красных камелий.

– Это ничего не доказывает, – запротестовала я.

Хотя камелии традиционно символизируют любовь, их покупают и на похороны, и на другие религиозные церемонии. Наверняка отец купил цветы не для тайной любовницы, а по какой-то другой причине.

Женщины любили его, это так. Их очаровывали его харизма, авторитет, железная воля. Редкие подруги, которых я приглашала домой, не сводили с него влюбленных глаз, наша мать его обожала.

И все же единственной любовницей, которую мне удается представить рядом с отцом, была наука о человеческой крови. Он обходил вниманием тех, кто пытался зацепить его при помощи жеманства и льстивых улыбок. Он был выше этого. Не из любви к нашей матери – если он вообще ее когда-либо любил, в чем я совершенно не уверена. Его попросту не интересовали женщины или перестали интересовать.

И все же стоило подумать об этом, как передо мной встает следующий образ, размытое видение, словно я рассматриваю его сквозь стекающие по стеклу потоки дождя: отец в военной форме рядом с незнакомкой чарующей красоты. Молодая женщина держит Хадзимэ под руку, что говорит о близком знакомстве. Ее лицо мне странным образом знакомо. Где и когда могла я увидеть их вместе? Настоящее воспоминание или просто проекция? Когда я пытаюсь выловить этот момент в памяти, он тонет во тьме, словно залитый черными чернилами. Единственная деталь, четко стоящая перед глазами, – красная помада незнакомки, глубокого оттенка роковой женщины.

Отвратительно признавать, но в намеках Ёити есть что-то правдоподобное.

* * *

Спустя пару минут после ухода Ёити и Кензо я чувствую себя такой измученной, словно выплакала все свои слезы.

Но у меня снова есть цель.

Я убираюсь, выбрасываю пустые бутылки и готовлю себе суп мисо.

Хватит себя жалеть.

Да, я ВИЧ-положительна, но в данный момент я вполне здорова. Проблема Амы требует немедленного вмешательства, а ее малыш рискует вырасти без матери.

Завтра я уеду из Киото в горы.

Я должна поговорить с отцом.

Ёити прав. Мне необходимо проверить каждую зацепку, найти хоть малейший шанс спасти Аму. Каким бы ничтожным он ни был.

И перед лицом притаившейся смерти ко мне приходит осознание другой, еще более важной, цели: примирить отца и сестру, положить конец ужасной ссоре, вдребезги разбившей нашу семью.