Бездыханное тело Пушпы лежало в открытом гробу в передней комнате. Канта сидела, скрестив ноги, на белой простыне, покрывающей пол, и пристально смотрела на спокойное, умиротворенное лицо дочери. Оцепенев от переживаний, она вполуха слышала бормотание тех, кто пришел попрощаться с ее девочкой. Священник, одетый в белое дхоти[19] и длинную рубашку, пел мантры и окроплял тело Пушпы освященной водой.
Девочку одели в любимое розовое платье, лентами в тон украсили заплетенные волосы. Канте казалось, что дочь вот-вот проснется, протянет руки и улыбнется открытой улыбкой, от которой материнское сердце всегда пело.
Очнись, Пушпа, очнись! Губы Канты не шевелились, но мысленно она отчаянно выкрикивала эти слова. Люди вокруг всхлипывали, и даже у священника глаза тоже были полны слез.
Вскоре дочку увезут на кремацию. Она никогда не вернется. Канта понимала, что принять это придется. Но она не пойдет с Харилалом в крематорий. Вид погребального пламени будет для нее невыносим. Ей хотелось впитать образ прекрасной, мирно спящей Пушпы и навсегда сохранить его в памяти.
Наконец Канта почувствовала, как воздух вокруг нее задвигался, а песнопения стали громче. Люди снова и снова повторяли «Ом намах Шивайя»[20]. Кто-то мягко отодвинул ее в сторону, и несколько мужчин шагнули вперед, чтобы осторожно поднять гроб. Все, кроме Канты, встали. К горлу матери подступил бурлящий ком паники, грозя вырваться наружу. Она попыталась его проглотить. Едва сдерживаясь, Канта смотрела, как мужчины уносят ее драгоценное дитя.
Она потеряла часть себя, и, хотя друзья, соседи и родные с удивительной добротой поддерживали ее и старались утешить, Канта чувствовала себя отчаянно одинокой в своем горе и никому не нужной.
Следующие две недели Канта ежедневно облачалась в белое траурное сари и сидела на полу в гостиной. Люди приходили, чтобы выразить соболезнования, уходили, сидели с ней в торжественном молчании, слушая, как кто-то из старейшин читает стихи из «Бхагавад-гиты», священной книги.
Время от времени кто-нибудь прикасался к плечу Канты и шептал «Джай шри Кришна», восхваляя бога, и только потом садился. Кто-то вставал и покидал гостиную, давая место вновь пришедшим. Всеобщее внимание было приковано к маленькому алтарю, перед которым сидела Канта: фотография Пушпы в рамке, окруженная свежими цветами и благовониями, освещалась небольшой масляной лампой, танцующее пламя которой создавало вокруг изысканную ауру. Дым от горящих веток разносил по комнате сладкий древесный запах.
Канта смотрела в пол и старалась не думать о Пушпе. Дочь смеется; дочь поет; дочь бежит вприпрыжку. Боль в сердце была настолько велика, что временами перехватывало дыхание. Душу пронзало, разрывало на части, топило во мраке глубокое чувство утраты, невозвратной потери.
– Может, попьешь чего-нибудь? – осторожно предложила невестка, Умагаури. Вся семья приехала из Сурата, чтобы помочь Канте пережить это трудное время. Отрицательно покачав головой, женщина почувствовала на колене руку. Это была Джасумати, ее двенадцатилетняя дочь. Ласковый жест вернул Канту в настоящее, напомнив, что она не единственная, кто скорбит. Она сжала руку дочки и слабо улыбнулась.
В полдень чтение священных книг закончилось, и люди начали расходиться. Канта смотрела, как они соединяли перед нею ладони и склоняли головы, прежде чем снова обуть сандалии и уйти; слышала, как они спускались по лестнице. Некоторые позже возвращались поучаствовать в вечерней молитве.
Умагаури, возившаяся на кухне, позвала Джасумати и Суреша обедать.
– Я поем с ба, – заявила Джасумати, взявшая на себя заботу о матери. Канта удивилась этой перемене ролей, но поняла, что старшая дочь всегда была сильным ребенком, в отличие от Пушпы, чья нежная натура больше нуждалась в заботе и ласке. Суреш сел рядом с отцом, цепляясь за него и отказываясь общаться с кем-либо еще.
– Иди к маме, дикра, – Харилал попытался сдвинуть Суреша, но тот покачал головой и вцепился в него еще крепче.
– Иди сюда, Суреш, – велела Канта, стараясь говорить не слишком резко. Мальчик робко глянул на нее, а затем уткнулся лицом отцу в плечо. Во взгляде женщины мелькнуло раздражение, когда сын не послушался. Она ощущала странную отчужденность от этого ребенка, хоть и пыталась проявить сочувствие. Однако сын отвергал любые попытки утешения со стороны Канты, и это начинало ее утомлять.
– Отправляйся к ба, Суреш, – распорядился Харилал.
Мальчик выпятил нижнюю губу и захныкал, прижимаясь к отцу еще теснее. Харилал бросил на Канту обреченный взгляд.
Обед был незамысловат и состоял из картофельного карри, зеленого маша и риса. Ели из тхали[21], расставленных на маленьких прямоугольных циновках прямо на полу. Суреш разве что немного поклевал пищу – и то лишь после того, как Харилал покормил его с руки, словно младенца. Канта раздражалась все больше. До чего же упрямый ребенок! Так непохож на ее милую Пушпу. Здесь должна сидеть она, а не Суреш.
Закусив губы, Канта отвернулась от мальчика. Он и в лучшие-то времена порой ее бесил, а когда еще и строил из себя младенца, то сохранять терпение было особенно трудно. Сейчас ей удалось удержаться от резкого замечания, но она мысленно дала себе обещание заняться вопросом воспитания сына, когда закончится траур.
Вечером бхаджаны[22] должна была петь местная группа музыкантов. Они пришли со своей фисгармонией, барабанчиком-таблой и маленькими ручными тарелками, которыми позвякивали в такт общему ритму. Звук проникновенных мелодий немного успокоил Канту и утишил адскую душевную боль.
– У тебя все нормально? – спросил Харилал, когда они легли спать. Этот вопрос муж задавал ей каждую ночь. Разве не очевидно, что нет? И если он ждет, что она откроет душу, поделится чувствами, то здорово ошибается. Она ни на секунду не переставала злиться.
Неделю спустя, когда родственники собрались возвращаться в Сурат, Канта даже удивилась, насколько ее это огорчило. Отец убеждал смириться с участью Пушпы, ее судьбой умереть ребенком. Но Канте это казалось невозможным. Горе было бездонным, а печаль безбрежной.
Именно Джасумати помогла ей в последующие дни хотя бы частично восстановить душевные силы. Дочь оставалась рядом, всем своим поведением побуждая мать вернуться к повседневной жизни. Борьба была мучительной, но через несколько недель Канта ощутила в себе слабую тень прежних интересов и поняла, что снова может хотя бы шить и читать. Возвращаясь из школы, Джасумати сидела с ней на джуле и рассказывала обо всем, что происходило в городе.
Со временем Канта уже могла даже упоминать имя Пушпы. И начала с того, что поделилась с Джасумати несколькими счастливыми воспоминаниями, улыбаясь некоторым забавным моментам или разговорам. У матери со старшей дочерью сложилась тесная, прочная связь, однако мужа и сына Канта отталкивала, постепенно отгораживаясь от них стеной. Даже разговоров с ними она старательно избегала. Но Харилал не оставлял попыток и с двойным усердием помогал Сурешу справиться с горем.
– Тебе нужно поговорить с сыном, – как-то заметил Харилал. – Он боится тебя.
– С чего это? Я ему ничем не угрожаю. И к тому же ничего не смогу сделать, пока он привязан к тебе, словно цепями.
– Нет, Канта, ты несправедлива. Мальчик до сих пор в шоке и горюет об утраченной сестре больше любого из нас.
Канта вспыхнула от ярости:
– Как ты смеешь такое говорить? Ведь знаешь же, как мне тяжело.
– Будь благоразумна, Канта! Мальчику всего пять лет.
На мгновение она замерла, глядя на мужа. Затем туго натянула на плечо край сари и ушла.
Позже в тот же день Харилал попытался объяснить Канте и Джасумати, почему считает горе Суреша таким глубоким. Сказал, что, хоть никто не считает его ответственным за смерть Пушпы, мальчик явно винит себя.
– Он не верит, когда я говорю ему, что он тут ни при чем. Ему нужно услышать это от тебя, Канта. Очень важно, чтобы ты успокоила Суреша, иначе чувство вины будет тяготить его всю жизнь и однозначно навредит ему.
Канта понимала, что в словах мужа есть смысл. Но как убедить сына, что он безвинен, если она сама не уверена в этом?
– Канта, поговори с ним! Пожалуйста, – умолял Харилал. Канта видела боль в его глазах. – Это была случайность. Страшная, трагическая, но случайность. Суреш не виноват.
Канта заставила себя взглянуть на случившееся глазами пятилетнего ребенка. Так или иначе, сестра утонула, спасая ему жизнь, и мальчик чувствовал себя полностью ответственным за ее гибель. Хотя Канта открыто и не винила Суреша в смерти Пушпы, но видела, что он чувствует ее враждебность и боится находиться рядом с ней. Отдаленным уголком души она жалела мальчика, но очень отдаленным и очень небольшим. Придется скрывать свои истинные чувства.
– Ладно. Я поговорю с ним сегодня вечером.
У Харилала в каждой черточке лица отразилось облегчение. Джасумати обняла мать за талию.
– Я с тобой, ба, – заявила она.
Вечером они услышали, как Харилал утешает Суреша за дверью его комнаты:
– Не стоит себя винить. Просто так получилось. И ба на тебя вовсе не сердится, так что не бойся ее.
Чтобы объявить о себе, Канта тряхнула браслетами на запястьях и, шурша сари и звеня украшениями, вошла к сыну в сопровождении Джасумати.
– Тебе незачем меня бояться, Суреш, – сказала она с застывшей улыбкой. – Я не сержусь на тебя и не виню в случившемся.
В серо-зеленых глазах мальчика сквозил страх, смешанный с растерянностью и недоверием. Открыв рот, он уставился на нее. Несколько смягчив голос, Канта продолжила:
– Это боги решили забрать Пушпу-бен. Твоей вины в том не было.
Нижняя губа у Суреша задрожала, лицо скривилось, и он заплакал. Но продолжал смотреть на маму, а слезы градом катились у него по лицу. Харилал, конечно же, ждал, что жена утешит ребенка, но она стояла неподвижно, сохраняя бесстрастное выражение лица.
Наконец Харилал сам погладил сына по спине.
– Видишь, дикра. Я же говорил, ба тебя не винит. А теперь перестань плакать и подумай обо всем хорошем, что тебя ждет. Скоро ты пойдешь в школу, и у тебя появятся новые друзья. Все наладится.
Канта слушала, как муж пытается подбодрить сына, и наблюдала за ними словно издалека. И полнилась мрачными мыслями, вспоминая о Пушпе. Она в меру собственного воображения пыталась представить события того рокового дня: вот Пушпа видит, что Суреш тонет, и бросается в воду его спасать; вот ныряет и исчезает под водой; вот вытягивает братика, хватая ртом воздух; вот снова уходит вниз, пытается выскочить наверх, колотит руками и ногами и борется. Так много шума.
Потом полная тишина.
Внезапно на ум пришло еще одно болезненное воспоминание, совершенно непрошено, напомнив об очень давнишней травме. И снова Харилал. Ну почему он никогда ее не слушает? Волна горькой обиды прокатилась по венам, и Канта сделала шаг назад. Рот наполнился слюной с кислым металлическим привкусом. Сглотнув надвигающуюся тошноту, Канта выбежала из комнаты.