Когда Нирмала с Варуном вошли в дом, Аджай сидел за швейной машинкой. Они молча прошли мимо, зная, что лучше не мешать ему за работой. Но, услышав шажки Варуна, его отец поднял глаза.

– Видишь, как тяжело мне приходится работать на твои лекарства? Они, знаешь ли, недешевы.

Варун остановился и робко посмотрел на отца. Нирмала фыркнула и притянула сына к себе, приглаживая ему волосы назад.

– Все в порядке, дикра, – успокоила она. – Иди приляг.

И улыбнулась мальчику, хотя у самой внутри все кипело. Она была готова терпеть едкие замечания мужа, когда они адресованы ей, но не когда он тиранит сына.

– Обязательно было жаловаться? Ты напугал ребенка. Неужели трудно хоть изредка быть любезным? – Она говорила тихо, но со скрытым гневом.

– Я здесь не для того, чтобы любезничать. Сама видишь, как я занят: день и ночь тружусь, чтобы вас накормить. – Он бросил на жену злобный взгляд, схватил портновские ножницы и принялся обрезать концы ниток.

Нирмала стиснула зубы. Спорить с мужем не хотелось, а вот напомнить, что у этой проблемы есть простое решение, следовало.

Вздернув подбородок, она произнесла тихим голосом, в котором клокотал скрытый гнев:

– Я много раз говорила: если ты согласишься присматривать за Варуном, я могла бы выйти на работу и тоже приносить деньги в семью.

– А я тебе много раз объяснял, что присматривать за ребенком не мое дело! – шлепнув ножницами по швейной машинке, заорал Аджай, брызжа слюной. Его густые брови угрюмо сошлись над сердито сверкающими глазами. Высокий и худощавый, он обладал длинными конечностями, а угольно-черные волосы зализывал назад и обильно смазывал кокосовым маслом.

Нирмала замолчала. Она не боялась мужа, но знала, что спорить бесполезно: он только еще больше разозлится. Взглянув на него, она почувствовала, как ярость уходит, сменяясь разочарованием и печалью. Вот бы отношения у них складывались получше, как у других пар, когда муж с женой стараются сделать друг друга счастливее. Ведь, как правило, предполагается, что в браке по сговору любовь рано или поздно возникает. Нирмала и сама знала тому немало примеров. Но в их случае ничего не вышло: любовь так и не появилась.

Когда Джасу-фои привела Аджая свататься, молодой человек вел себя безупречно и был мил и любезен. Но это оказалось лишь попыткой произвести впечатление на девушку. Вскоре она поняла, что он попросту поставил себе целью выбраться из деревенской нищеты. Женившись на Нирмале, Аджай получал возможность не только подняться по социальной лестнице, но и перебраться в отдельный дом.

Нирмала вздохнула. Не стоило винить мужа только за то, что он хотел забраться чуточку выше. Но она ведь не многого просит: чтобы он с уважением относился к ней и был добр к сыну. Покачав головой, Нирмала отвела взгляд.

– Хорошо, Аджай. Забудь. Я найду работу в июне, когда Варун пойдет в школу.

Оставив мужа хмуриться дальше, она прошла в заднюю комнату, где на кровати сидел встревоженный Варун. Нирмала широко улыбнулась и обняла сына.

– Все нормально. Не тревожься ни о чем. Давай-ка улыбнись. Еда скоро будет готова, а пока, думаю, можешь открыть один из своих сегодняшних подарков.

Малыш выглядел озадаченным.

– Каких подарков?

– Ты забыл, дикра? Тех, которые ты в аптеке получил.

Лицо его осветилось.

– Леденцы! И все разного цвета!

Нирмала открыла сумку.

– Вот, бери.

Варун жадно схватил леденцы, один в красной упаковке оставил в руке, а два других сунул под подушку. Нирмала наблюдала, как ребенок с восторгом разворачивает яркую обертку и принимается облизывать сахарный фруктовый шарик на палочке. Хотя им вскоре предстояло ужинать, даже хорошо, что Варун полакомится. Ему нужно отвлечься и взбодриться.

Убрав сумку в шкаф, Нирмала прошла на кухню. Окно над раковиной было открыто, и приятный вечерний ветерок овевал горящие щеки. От зацветающего жасмина, лоза которого вилась вдоль боковой стенки, доносился слабый аромат. Нирмала сделала глубокий вдох, радуясь, что в ближайшие месяцы и цветов, и аромата будет еще больше.

Она посмотрела на кустик туласи[30], который посадила в большой терракотовый горшок прямо в центре их маленького двора. Хотя на некоторых ветках листья были многообещающе крупными и зелеными, священный базилик разрастался не слишком бойко. Нирмала вспомнила прекрасный мамин туласи с чарующим пряным ароматом.

«Если вы все будете заботиться о нем с любовью и каждый день ему поклоняться, растение защитит нас от зла и принесет нашей семье удачу», – говорила мама.

Нирмала изо всех сил старалась выполнить ее завет. Крепкий здоровый туласи имелся почти в каждой индуистской семье. Как она слышала, женщины выращивают их, чтобы умиротворить мужей. Но у нее туласи почему-то так ни разу и не зацвел. Может, поэтому и Аджай не кажется счастливым.

Взгляд упал на ванную и туалет в задней части двора. Оба помещения остро нуждались в обновлении. Построенные еще до ее рождения, они хорошо послужили семье, но теперь стены следовало отремонтировать, а сантехнику и вовсе заменить.

Негативные мысли. Прекрати, упрекнула она себя. На ум пришло еще одно мамино выражение: «Помни, что всегда есть кто-то, кому сейчас хуже, чем тебе».

Вздохнув, она повязала фартук и принялась перебирать разнообразные банки с горохом и чечевицей, которых у нее на полках имелись едва ли не все виды. Что же приготовить сегодня? О зеленом маше не может быть и речи, они его уже два дня подряд ели. Красный масурдал[31] не стоит брать, потому что он не нравится Аджаю. Желтый колотый чана дал[32] сама она любила больше всего, но от него не в восторге Варун.

Лучше всего подошел бы черный урад дал[33], но хватит ли на него йогурта? Подняв крышку горшка, Нирмала разочарованно вздохнула. Она совершенно забыла пополнить запасы накануне вечером. Простой йогурт был у них основным продуктом, и она регулярно его готовила, добавляя в кипяченое молоко остатки йогурта в качестве закваски и оставляя на ночь. Покупной йогурт нынче стал слишком дорог: цена выросла почти до пятидесяти рупий за литровый пакет.

Нирмала скучала по своему холодильнику, который пришлось продать, когда после рождения Варуна стало туго с деньгами. Она на мгновение задумалась о том болезненном периоде своей жизни.

– У вас слишком высокое давление, – заявила акушерка, когда в больнице она корчилась от боли. – Вам следует соглашаться на кесарево сечение. Иначе возникнет эклампсия[34], и вы можете умереть вместе с ребенком.

Операция и послеродовой уход поглотили последние крохи ее наследства. Нирмала часто спрашивала себя, как отреагировал бы отец на то, что после смерти его сбережения растаяли, словно соль в воде. Он-то копил деньги дочке на учебу в университете. Но ее мечты о карьере в области информационных технологий рухнули. Бо́льшая часть денег ушла на лечение матери, у которой вскоре после смерти отца случился второй инсульт, и ей стало совсем плохо.

Нирмала вытерла лицо краем одхани, как будто этим могла стереть память о страданиях матери. Нужно взять себя в руки и приготовить еду.

Вскоре дом наполнился острым ароматом вкусного дала. У матери Нирмала научилась класть в блюдо ровно столько свежего имбиря, чеснока и зеленого перца чили, сколько нужно. Привлеченный запахом, прибежал Варун, объявив, что ужасно проголодался.

– Готово, дикра. Помоги мне со столом.

Отодвинув легкий стол от стены, они поставили на него две тарелки и миски. Аджай заявил, что поест позже, поэтому его звать не стоило. Кроме того, он предпочитал старомодные тхали, а не красивые тарелки из заветного сервиза Корелле[35], который достался Нирмале от матери, но и сейчас, почти двадцать лет спустя, выглядел почти как новый.

– Вымой руки, прежде чем садиться за стол, – приказала она сыну. Раскладывая дал по тарелкам, она положила на каждую по одной роти[36], а в центр стола поставила горшочек с теплым рисом. Варун уплетал за обе щеки, не жалуясь, что на ужин опять чечевица. Нирмалу до слез растрогало смирение ребенка. И она со стыдом вспомнила, какой капризной была сама в его возрасте. Всё, завтра никакой чечевицы. На оставшиеся деньги надо купить овощей на рынке. Обычно денег, которые давал Аджай, хватало, чтобы обеспечить их достаточно разнообразным питанием, но в последние месяцы муж выдавал на хозяйство все меньше и меньше.

– Я не виноват, что у меня на этой неделе нет ни одной рупии, – рявкнул он, когда Нирмала спросила его. – Вини магазины сари, в которых продаются готовые блузки. Разве сама не видишь, что они пожирают мой бизнес?

Нирмала сомневалась в этом. Сшитые на заказ блузки для сари были как никогда популярны, и многие дамские портные хорошо зарабатывали на них. Но стоило ей на это намекнуть, как Аджай тут же пришел в ярость:

– Думаешь, я прячу от тебя рупии, а? Или, может, спускаю их на выпивку? – Подойдя как можно ближе, он прошипел ту же фразу, которую говорил всегда, когда они ссорились из-за денег. – Если тебе не хватает, пойди через дорогу и попроси у своей богатой тетушки Джасу-фои.

Нирмала тряхнула головой, словно пытаясь отогнать воспоминания о споре, и сосредоточилась на том, как Варун ест.

– Мам, можно мне сегодня вечером пойти к Саледжи-дада? Хочу послушать его истории.

– Можно. А ты уверен, что он выйдет на улицу?

– Сегодня же пятница. Он там каждую пятницу.

Нирмала не возражала, чтобы сын сидел на джуле рядом со стариком, пока тот читал или рассказывал сказки соседским детям. В детстве она и сама часто бегала к веселому соседу и очень любила его рассказы о волшебниках, царях и царицах, ведьмах и демонах, мистических животных и многом другом. Театрально размахивая руками, дед корчил потешные гримасы, чтобы рассмешить свою юную аудиторию. Нирмала вспомнила, как они умирали со смеху всякий раз, когда он сам, хохоча, начинал ржать, как лошадь.

Ему уже перевалило за девяносто, но на вид он был еще крепким и здоровым. Голос, правда, немного дрожал, но старик не утратил внутреннего задора и с прежним пылом рассказывал истории. Ее отец Суреш говорил, что еще в его детстве Саледжи-дада собирал вокруг своей джулы детей со всего двора. Нирмала подсчитала, что сосед старше самого особняка Супарны и, скорее всего, является одним из его первых жильцов.

И тут сердце екнуло: а ведь старик, верно, знал и домовладельца, деда Харилала. Так может, ему и о таинственном брате Харилала в Зимбабве что-то известно?

Она обрадовалась, что подумала об этом. Вот кого надо расспросить. Некоторые подробности о родственниках родителей Нирмала знала, но Саледжи-дада мог поведать что-нибудь новое. Она повернулась к Варуну.

– Хорошо. Пойдем вместе.

– Ты тоже хочешь послушать истории? – Глаза у Варуна распахнулись, и на красивом мальчишеском лице отразилось удивление.

Нирмала рассмеялась и поцеловала его в щеку.

– Мне просто нужно поговорить с Саледжи-дада. Мы пойдем туда еще до семи часов, а когда он начнет читать, я вернусь домой, а ты можешь остаться до конца.

Поужинав, они умылись и собрались уходить. Аджай уже спокойно сидел на джуле, потягивая обычную вечернюю порцию виски и покуривая биди[37]. Хоть денег у них не было, отказываться от своих привычек он не собирался. Нирмала знала, что муж выпивает больше одной рюмки каждый вечер, хотя он изо всех сил старался скрыть это от нее.

– Мы с Варуном идем к Саледжи-дада, – бросила она. Аджай только хмыкнул в ответ, даже не повернув головы.

Старик уже болтал с ранними пташками, сидящими перед ним, скрестив ноги.

– Намасте, дада, – поздоровалась Нирмала, сложив ладони. – Как вы?

– Хорошо, бети. А ты?

– Тоже. Я хотела спросить вас кое о чем.

– Подойди и сядь рядом.

Она подсела к нему на джулу и спросила:

– Дада, помните письмо, адресованное господину Сурешу Даялу, моему отцу? Ну, которое вы послали мне со своим правнуком. Знаете, послание оказалось для меня очень большой неожиданностью. Оно из Африки от человека, который утверждает, что мой отец Суреш приходился ему дядей.

Старик озадаченно уставился на нее.

– Вы не помните, был у моего Харилала-дада брат, который жил в Африке?

Саледжи нахмурился и покачал головой.

– Не думаю, что у него были братья. Да и сестры. Вот у твоей бабушки Канты брат был, это я помню.

– Нет. Этот человек из Зимбабве говорит, что его дедушка Моханлал был старшим братом моего деда Харилала. Кто-нибудь хоть раз упоминал, что у нас есть родня за пределами Индии?

– Нет. Не припомню такого.

Нирмала наблюдала, как старик сосредоточивается, уходя в далекие воспоминания, прежде чем заговорить.

– Но одну вещь могу тебе сказать. Вчера, увидев на конверте иностранные марки, я вспомнил, что Харилалу когда-то приходили письма из-за границы. Почтальон иногда просил меня подержать их у себя, если наверху никого не оказывалось. Ох, и давно это было.

Сердце у Нирмалы забилось быстрее.

– Письма были из Зимбабве?

– Нет, – он нахмурил брови, – не из Зимбабве.

– Ох! – Разочарование было велико.

– Я помню марки. Такие красивые. Я же одно время коллекционировал их. Те, что мне нравились больше всех, были большими и яркими. – Глаза у Саледжи-дада затуманились.

– А какие изображения были на марках?

– На тех письмах, что приходили твоему деду?

Нирмала почувствовала растущее нетерпение. Ей хотелось ускорить разговор.

– Именно, дада. Вы помните, кто был изображен на марках?

– О да, отлично помню. Дикие животные: львы, жирафы, бегемоты. И портреты британской королевской семьи.

Нирмале пришла в голову внезапная мысль.

– А эти марки у вас сохранились?

– Нет, – старик с грустной улыбкой покачал головой, – слишком много времени прошло.

Подавленная, Нирмала отвернулась. Они сидели рядом, мягко покачиваясь. Старик погрузился в размышления. И вдруг выпалил:

– Родезия! Они приходили из Южной Родезии.

Далеко не сразу до Нирмалы дошло, что это значит.

– Так ведь это же старое название Зимбабве, нет? – Она смотрела, как сосед улыбается и кивает, потом вздохнула с облегчением. Очевидно, дедушка Харилал действительно получал письма из Зимбабве. Значит, какие-то родственные связи в этой далекой стране у него имелись. – Не понимаю, почему нам никто не сказал. Зачем скрывать зарубежную родню?

Старик пожал плечами и повернул руку ладонью вверх, растопырив пальцы: жест, означающий «понятия не имею». Оба замолчали, размышляя о последствиях полученных сведений.

Между тем детей во дворе прибавилось, и стало заметно шумнее. Нирмала встала.

– Ваши маленькие поклонники волнуются.

Саледжи ласково посмотрел на нее и быстро отвернулся, но она успела заметить скользнувшее по его лицу облачко.

– Что такое, дада?

Старик покачал головой и вздохнул.

– Никогда не забуду тот день, когда маленькая Пушпа утонула в Дудхья-Талав. Твой отец Суреш был совсем мал, но смерть сестры навсегда изменила его. Из веселого неугомонного ребенка он стал тихим, замкнутым, почти ни с кем не разговаривал.

Нирмала видела, как грустные воспоминания словно выпустили из старика воздух. Она знала, что у нее была еще одна тетя, которая утонула в озере. А выжившего отца никогда не покидало чувство вины. Увидев, что старик сильно опечален, она коснулась его руки.

– Не переживайте так. Смотрите-ка: у вас сегодня настоящий аншлаг.

Сосед оглянулся на юных зрителей, с нетерпением ожидавших начала заветного представления.

– Знаешь, твой отец и обе тетушки каждую пятницу приходили послушать мои сказки и истории. Потом начала приходить ты. А теперь уже и твой сынок здесь. – Он улыбнулся Варуну и в ответ получил застенчивую улыбку. – Хороший у тебя мальчик.

Почувствовав, что старик готов начать, дети, сгрудившиеся у его ног, громко запели: «Намасте, дада».

– Пойду, пожалуй. – Нирмала поблагодарила Саледжи, сложив ладони, и прошла сквозь группу, по пути потрепав Варуна за плечо. Уже у ворот она обернулась и с радостью увидела, что старик воспрянул духом и повеселел.

Идя домой, она размышляла о том, что узнала сегодня. Поскольку из Зимбабве уже приходили письма, значит, в этом послании написана правда. У дедушки, вероятно, был брат, который уехал в Африку. Но зачем же держать это в тайне? Между братьями случился серьезный раздор, приведший к полному расколу? Знали ли об этом отец и Джасумати? Может быть, холодные отношения между ее отцом и теткой связаны как раз с этой тайной?

А не расспросить ли все-таки Джасу-фои? Нет, если особняк Супарны на самом деле ей не принадлежит, пока, пожалуй, лучше ничего не говорить. Прежде всего следует самой выяснить подробности, а для этого есть только один способ.