Юноша стоял недвижно, пока шаги матери не стихли. Затем опустился на джулу, закрыв лицо руками. Мать только что от него отреклась, обвинив в том, что он причинил ей много страданий. Грудь сдавило, голова горела, а тело корчилось и пылало от неконтролируемых эмоций. Он понял, что мать никогда его не любила. «Когда ты родился, весь мой мир перевернулся» – как смириться с этим?

Канта ведь и отца обвинила. Что она имела в виду, говоря, что он обидел ее задолго до гибели Пушпы? Суреш представить не мог, чтобы отец мог причинить боль Канте. Он всегда относился к ней с любовью и уважением. На памяти Суреша, которому было тринадцать, когда отец умер, Харилал ни разу не повысил на жену голос.

Зато Канта то и дело раздражалась и досадовала. Суреш вспомнил, как часто она, поджав губы, свирепо смотрела на мужа. Суреша это всегда пугало, хотя ни громких скандалов, ни яростных ссор в их доме не случалось: Канта была слишком сдержанна, Харилал же отличался кротостью и старался избегать ссор любой ценой.

Суреш вспомнил туман, в котором больше года пребывал после смерти отца. Ведь отец был для него целым миром. Рядом с ним, добрым и любящим, Суреш всегда чувствовал себя уютно и безопасно.

Когда внезапный сердечный приступ унес Харилала, сын был безутешен. В тот день он и потерял весь свой мир.

Грохот металлической перегородки вернул Суреша в настоящее. Он поднял глаза и увидел, как Джасумати отодвигает решетки на окнах лестницы. Поднявшись на четвертый этаж, она остановилась отдышаться и встретилась с измученными глазами Суреша. Сначала сестра нахмурилась, а потом бросила на него понимающий взгляд.

– Так. Ты говорил с ба.

Суреш не ответил.

– И что она сказала?

– А то ты не знаешь! – выплеснул он скопившуюся горечь.

Глядя на сестру, он знал, что не получит поддержки. Когда после смерти отца Суреш больше всего нуждался в участии, Джасумати отвернулась от брата, даже не пытаясь его утешить.

Сейчас она внимательно смотрела на него. На мгновение ему показалось, что сестра так ничего не скажет и уйдет, оставив его наедине с отчаянием. Но она удивила Суреша: вздохнула и, подойдя, села рядом. Долгую минуту они молчали, медленно покачиваясь взад-вперед и глядя прямо перед собой.

Было уже девять часов вечера, но улица внизу все еще гомонила. До них доносились разговоры прохожих, лай собак и шум транспорта. Но Суреш не слышал ничего, кроме ранящих слов матери, крутившихся в голове. Джасумати первой нарушила молчание:

– Ты уже решил, как поступишь?

Суреш не ответил.

– Все-таки женишься на Таре?

Он тоскливо посмотрел на сестру.

– А сама как думаешь?

Джасумати фыркнула.

– Ты сумасшедший, Суреш. Ведь все потеряешь. Девушка-то хоть стоит того?

– Конечно стоит, – процедил он сквозь зубы. – Если бы ты хоть чуточку постаралась узнать ее поближе, то и сама бы поняла. Но тебе нужно только подлизываться к ба. Уж не знаю почему. – В глазах защипало, и Суреш отвернулся. Через некоторое время он снова заговорил, понизив голос и глядя прямо перед собой: – Ба ненавидит меня, потому что до сих пор считает виноватым в гибели Пушпы-бен.

Джасумати не ответила. Суреш продолжал в том же тоне:

– Поэтому и ты меня ненавидишь?

– Да нет же, Суреш, я вовсе не питаю к тебе ненависти, – слишком быстро отозвалась сестра.

Он мрачно улыбнулся. Сестрица была закоренелой лгуньей, и с годами он научился относиться к ее словам с изрядной долей скепсиса.

– Я тебе не верю.

– Ну и ладно. Не хочешь – не верь. Мне все равно.

Он повернулся и многозначительно на нее взглянул.

– Да уж знаю, что тебе все равно. Но, думаю, тебе было бы небезразлично узнать, что ба сказала о бапуджи. – Он со злорадством заметил на лице сестры удивление. – Она заявила, что наш отец причинил ей боль задолго до того, как Пушпа-бен утонула.

Джасумати судорожно вздохнула.

– Ба тебе рассказала?

Что-то в ее интонации вызвало у Суреша подозрения, что сестре известно, о чем речь. Он впился в нее пронзительным взглядом.

– Да. Рассказала. Она мне все сказала.

Джасумати отвернулась, но Суреш успел увидеть, как она страдальчески скривилась. Сестра явно что-то скрывала.

– А тебе что об этом известно?

– Ничего.

– Врешь. Вот тут уж точно врешь. Чем таким бапуджи мог так расстроить ба?

Джасумати вздернула голову.

– Хочешь сказать, что она тебе не сообщила?

– Расскажи, что знаешь.

Джасумати заволновалась.

– Да не знаю я ничего! – Она уставилась себе на руки, хрустя пальцами.

– Что бы это ни было, просто расскажи, Джасу-бен. Почему ты не можешь быть откровенной?

Джасумати не смотрела на него. Суреш почти слышал, как у нее в мозгу жужжат шестеренки, пока она обдумывает ответ. Он ждал, внимательно наблюдая за сестрой. В конце концов та громко, раздраженно вздохнула и встала. Посмотрев на брата сверху вниз, покачала головой.

– Смотри сам. Мне известно лишь, что много лет назад ба пришлось сделать для семьи нечто такое, чего она делать ужасно не хотела и что очень сильно ее ранило. И сделать это ее заставил именно бапуджи.

Суреш нахмурился, пытаясь понять.

– Но что…

– Не спрашивай меня! Тебе нужно, вот и спроси у мамы сам. – И Джасумати собралась уходить.

– Подожди! – Суреш вскочил. – Ты должна объяснить мне.

Но Джасумати просто покачала головой и торопливо ушла, оставив брата в оцепенении. Он было двинулся за ней, но остановился, понимая, что это бессмысленно: только растревожит всех и снова навлечет на себя гнев матери. Суреш провел пальцами по волосам, рассеянно глядя на дверь.

Через некоторое время он повернулся, подошел к парапету и стал смотреть вниз на улицу, освещенную фонарями, светом из окон, фарами движущихся мотороллеров и рикш. Теперь, к концу обычного суетливого дня, все постепенно успокаивалось. С кухонь некоторых соседей, которые еще готовили ужин, доносился запах еды. Суреш узнал нескольких человек, которые стояли или сидели перед своими домами и болтали друг с другом. Разве могла жизнь остальных идти своим чередом, как ни в чем не бывало, когда его собственная только что перевернулась с ног на голову? Тупо водя взглядом по этой чужой жизни, он пытался успокоить нервы.

Постепенно взгляд переместился на домик через дорогу, где хранились инструменты и химикаты. Склад был погружен в темноту. Мысли Суреша переключились на дела, и он задумался о новом оборудовании для борьбы с вредителями, которое смотрел недавно. Покупателям оно должно понравиться.

Показывая, как им пользоваться, он был уверен, что на него немедленно посыплются заказы. Пожалуй, нужно прикупить еще, этот товар наверняка хорошо пойдет.

В животе неожиданно завибрировал трепет возбуждения. Суреш уже видел, как бизнес растет. И он будет для этого упорно трудиться. В уме рождались новые идеи. Понадобится склад побольше, и молодой человек уже знал, где найти подходящий. Всего в миле отсюда, недалеко от железнодорожного вокзала, строили новые магазины со складскими помещениями позади, которые, судя по большим рекламным щитам, позволялось арендовать. Плата казалась доступной, и Суреш подумал, что туда стоит наведаться. Несмотря на последние события, перспектива расширить бизнес и перенести его на новое место воодушевляла.

Суреш посмотрел на свой нынешний склад. Не так давно он служил пристанищем камвади, их горничной, и легко может снова стать чьим-то жилищем. Впервые за этот вечер Суреш почувствовал проблеск надежды и улыбнулся про себя. Но в памяти возникло холодное и неприступное лицо Канты, и улыбка тут же исчезла. Молодой человек тихо застонал и обеими руками крепко потер щеки, словно прогоняя из головы лицо матери. Он думал о любимом отце Харилале. Дорогой бапуджи. Вот бы он сейчас был здесь!

Если бы только боги не забрали его. Сердце сжалось от сильной тоски. Отец-то наверняка понял бы, что для Суреша значит Тара. Он бы принял ее и не позволил Канте отвергнуть девушку.

Суреш долго стоял на балконе, пытаясь сообразить, что теперь делать. Ведь все его планы на будущее строились на том, что он будет жить с Тарой в особняке Супарны. Он единственный сын и потому обязан заботиться о стареющей матери. Таков обычай. Но мать отчего-то не захотела следовать традициям. Это был удар, но Суреш знал, что надо жить дальше. Ему есть о чем подумать. Выпрямившись, он расправил плечи и пошел в спальню.

* * *

На следующее утро Суреш проснулся рано, готовый к встрече с Кантой. Удивительно, но спал он хорошо. Обдумал все варианты и принял кое-какие решения. Как ни странно, но благодаря тому, что мать практически выгоняла его из дома, Сурешу стало легче планировать дальнейшую жизнь. Хоть и больно было вспоминать резкие слова Канты, однако своим решением она значительно упростила ему задачу.

Зная, что Канта всегда впускает камвади в семь утра, дабы та приготовила на всех завтрак, Суреш открыл дверь в столовую как раз в тот момент, когда горничная наливала матери в чашку чаас[27]. Когда он вошел, Канта удивленно подняла брови, а потом спокойно потянулась за пури[28].

– Можно мне тоже чааса? – спросил Суреш у камвади, наблюдая, как Канта макает пури в кориандровый чатни. – Еды не надо.

Суреш подождал, пока горничная выйдет из столовой, затем, откашлявшись, заговорил:

– Я подумал о том, что ты сказала прошлым вечером.

Мать на мгновение подняла глаза, но жевать не перестала.

– Я покину особняк Супарны в самое ближайшее время. И перееду в домик через дорогу.

Канта дернула головой, наморщив лоб.

– Ты хочешь жить в этом сарае, полном всякого мусора?

– Да. И не вижу в том ничего плохого. Просто нужно убрать товар, который там сложен.

– И куда, интересно знать, ты его уберешь?

– Сниму подходящий склад где-нибудь в другом месте.

Канта продолжала смотреть на него, и ее пронзительный взгляд не оставлял никаких сомнений в том, что она считает сына сумасшедшим. Суреш пытался поговорить с ней о бизнесе и обсудить свои планы на этот счет, но мать не проявила особого интереса.

Тогда он умолк и тихо потягивал напиток, не сводя с нее глаз.

Канта же задумчиво смотрела в свою чашку с чаасом. Интересно, о чем она думает. Домик был частью отцовского наследства, так что формально принадлежал ей. Но раньше мать говорила, что сын может забрать его. Впрочем, Суреш прекрасно понимал, что теперь все по-другому.

Он смотрел, как Канта наливает чай в другую чашку, потом в блюдце, подносит его к губам, отхлебывает. Наконец она заговорила, не поднимая глаз:

– Вчера вечером я тебе все объяснила недвусмысленно. Ты ничего от меня не получишь, если женишься на этой девушке.

– Знаю. И принимаю твои условия. – Суреш не мог сдержать дрожь в голосе. Ему вдруг стало очень грустно из-за этого разговора с матерью. Так не должно быть. Он попытался объяснить свои чувства: – Я знаю, ты разочарована во мне. И мне очень жаль. Действительно жаль.

Он примолк, надеясь, что мать отреагирует, скажет что-нибудь доброе. Но она упрямо молчала, уставясь в пустую чашку. Суреш раздраженно вздохнул. Провел пальцами по волосам, сосредоточился и собрался с духом. Потом снова прокашлялся.

– Работая в колледже, я скопил немного денег. Как только их будет достаточно, мы с Тарой сыграем свадьбу и найдем себе другое жилье. А до тех пор, если не возражаешь, я переберусь в домик напротив.

Канта резко поднялась и жестко глянула на сына.

– Хочешь жить в этой халупе – живи. Можете оба погрузиться в эту кучу мусора навсегда. Мне все равно. – С этими словами она вышла из кухни, шурша сари и позвякивая браслетами.

Суреш уставился на свой чаас, едва сдерживая тошноту. Лишь через несколько минут он смог совладать с эмоциями. Затем подошел к телефону и набрал номер той, кто непременно поддержит его и зарядит необходимой силой.

– Тара, нам нужно поговорить.