В последние годы я часто просыпаюсь от повторяющегося кошмара, в котором я застываю, прикованная к месту, не в состоянии пошевелится, и кажется, вот-вот умру. Я вижу приближение смерти, но не могу остановить ее, став внезапно беспомощной, неспособной влиять на мир своей волей. Обычно я не придаю большого значения толкованию снов, но этот и не нуждается в особом разборе.

В каком бы отчаянии я ни была, я понимаю: чтобы чувствовать себя хорошо, надо двигаться и находить радость в движении. А физические упражнения в таком случае – это способ справиться с жизненными проблемами, способ действовать. Повседневные движения позволяют нам существовать.

Я начала заниматься серфингом, когда мне было около 30 лет. Однако есть сделанный моей мамой полароидный снимок, где я, четырехлетняя девочка с волосами, забранными в хвостик, стою на коленях отца, как на доске для серфинга: руки вытянуты в стороны, спортивная стойка, на лице сложная смесь страха и восторга.

Изображение слегка размыто, но я могу разглядеть рисунок в желтый горошек на своей пижаме. Думаю, эта фотография – еще одно доказательство того, что отец хотел видеть нас активными от рассвета до заката, хотел, чтобы мы провели жизнь в постоянном движении.

Левая нога, правая нога. Левая перед правой, наклониться вперед, затем назад.

Серфинг стал моим ежедневным занятием. По мере того как я отрабатываю синхронность, координацию, проприоцепцию (ощущение тела во времени и пространстве), я начинаю воспринимать серфинг как своего рода танец. Я думаю о том, как мой мозг разговаривает с мышцами, указывая им, что делать. Четкость и слаженность их взаимодействия успокаивает.

Иногда мое тело движется в сторону, противоположную направлению движения доски, и тогда я, раскинув руки самым нелепым образом, кувыркаюсь и лечу в воду. Почему все пошло не так? А иногда все получается как надо, доска становится продолжением моего тела, и я скольжу по гребню, не прилагая никаких сознательных усилий, поворачиваясь по воле воды и волн. Тогда я ни о чем не думаю, охваченная ощущением полета и радостью от слияния с моим «партнером по танцу».

Какие бы физические упражнения вы ни выбрали, наступит момент, когда вы почувствуете то, что коуч Брэд Сталберг называет «дивным новым миром».

«Движение, – пишет Сталберг, – требует внимания к сигналам, которые посылает ваше тело. Я ускоряюсь или замедляюсь? Это боль от большой нагрузки или она чревата травмой?»[148] Специфичность такой обратной связи: ощущение воды на пальцах, жжение в плечах и спине, ощущение доски под ступнями – все это помогает совершенствовать восприятие.

Он добавляет: «Продолжайте этим заниматься, и ваша способность уделять пристальное внимание не только своему телу, но и всем остальным аспектам вашей жизни непременно улучшится».

Когда в предрассветной тьме я еду к берегу, чтобы покататься на волнах, то часто думаю об отце. Он уже пережил своего отца на десяток лет. Но то, что он приближается к своему последнему вдоху, заставляет меня бояться течения времени. Я чувствую, как тикают его часы где-то далеко, на другом конце света, и понимаю, что его время заканчивается. Мы никогда не знаем, в какой момент тело подведет нас, каким бы сильным мы ни старались его сделать.

Мне всегда было трудно смириться с отсутствием отца в моей взрослой жизни, ведь в детстве он был со мной постоянно – он был дома, рядом со мной, готовый в шутку побоксировать, поиграть, порисовать. Однажды, когда мне было 12 лет, в один из самых обычных дней, который мы провели вместе, посреди долгого разговора, перескакивающего с темы на тему, отец вдруг повернулся ко мне и сказал, что я его лучший друг.

Честно говоря, мой отец бывает самим собой, только когда мы вместе, то есть когда он физически находится рядом. Он не любитель много разговаривать или писать – он человек действия. Отец ненавидит видеочаты и не очень ладит с электронной почтой и мессенджерами. Ему не подходит общение в письмах, разорванное во времени. При личной же встрече длинные паузы в его речи обычно заполняются выразительными движениями бровей, пожатием рук, громким беспечным смехом.

Я обычно звонила ему в те ранние часы, когда ехала на серфинг, а у него в Китае в то время был уже вечер. В темноте, когда я слышу его голос из динамиков и не отрываю глаз от дороги, могу представить, что мы едем в машине вместе. Иногда я злюсь на него за то, что он живет так далеко, за то, что не старается поддерживать связь.

Это старая история, не думаю, что когда-нибудь смирюсь с тем, что отец ушел от нас. Он показал мне, как можно радоваться прыжкам и движению, но, когда он бросил нас, я больше не могла его видеть. Он прыгнул слишком далеко. Последние два десятилетия я провела, пытаясь понять, как вернуть обратно эту радость, как наладить отношения с тем, кто стал для меня скорее неким идеализированным образом, а не человеком из плоти и крови.

Недавно мой сын подозвал меня, чтобы показать фотографию. На ней мы с отцом боксируем, он держит пару щитков, а я наношу удар правой. Я вся мокрая от пота, и моя перчатка как раз врезается в щиток.

Когда я рассматривала фотографию, сделанную во время моего последнего визита в Китай, меня опять поразило, что мой отец лучше всего общался с нами на языке тела: дружеские поединки, рисование с натуры, объятия, от которых перехватывало дыхание.

Тело говорит на языке действий. Нет слов, которые могут адекватно описать движение, потому что сами движения и есть особый язык. Они позволяют общаться одному телу с другим. Главное – это телесность. Вы и я – мы рядом в этом пространстве. Движения формируют воспоминания. Это способ быть вместе.

Я много думала об этом в последнее время, поскольку мой отец очень далеко от меня, на другой стороне земного шара. Но обычные физические движения – растяжка, прыжки через скакалку и даже простые отжимания – играют основополагающую роль в моей жизни. Они связывают меня с отцом сквозь пространство и время. Какое-то послание скрыто в этих ежедневных упражнениях. Возможно, каждое движение – это своего рода палимпсест, хранящий память о прошлых движениях.

Любой танцовщик скажет вам, что движения – это способ рассказывать истории. Рассел Янцен, танцор из труппы «Нью-Йорк Сити балет», после завершения карьеры написал, что особые физические способности – «в частности, работа мышц, суставов, костей и сухожилий»[149] – необходимы ему не только для того, чтобы зарабатывать на жизнь, но и для счастья. «Когда я принимаю правильную позу или координирую свои движения, – продолжает Янцен, – мое тело становится не просто средством самовыражения, оно само является выражением». Он не просто танцевал, он и был самим танцем.

Движения между веревками в двойной скакалке – это, можно сказать, коллективное действие, диалог между поколениями, где веревка и ритм прыжков создают свою собственную мелодию. Это яркий пример того, что движения представляют собой воплощение нашего собственного языка, культуры и памяти. Вам просто надо увидеть, как тела двигаются в пространстве, чтобы понять, о чем они хотят сказать.

Я ищу людей и места, которые покажут мне то, что я уже знаю: движение само по себе – послание.

Двигаясь, я помню, что у меня есть отец. Моя любовь к движению на самом деле – моя любовь к нему. Он научил меня этому языку тела. Мы продолжаем использовать его каждый сам по себе, пока не сможем снова встретиться и поговорить друг с другом.

И вот о чем я еще не сказала: пока я пишу эти строки, отец моего мужа теряет способность пользоваться своими мышцами.

Три года назад ему поставили диагноз «боковой амиотрофический склероз (БАС)». Дословно «амиотрофический» можно перевести с греческого как «без мышечного питания».

Слабость началась с рук и ног. Врачам потребовалось некоторое время, чтобы выяснить причину. Заболевание разрушает нервные клетки в головном и спином мозге, которые управляют мышцами, со временем поражая структуры, необходимые для движения, речи, питания и дыхания. Когда эти нейроны гибнут, они перестают подавать сигналы мышцам, и те больше не могут работать. Способов лечения не существует.

Мой муж ездит через всю страну, чтобы повидаться с отцом, пока это еще возможно, но наши дети не видели дедушку уже около года. За это время он потерял способность ходить. Во время видеозвонков он нормально разговаривает, шутит, спрашивает мальчиков, как у них дела в школе. Тедди и Феликс, которым сейчас, когда я пишу эту книгу, 9 и 11 лет, знают о характере болезни дедушки. Но, общаясь по телефону, легко притворяться, что ничего не изменилось. После того как мы завершаем разговор, я вижу, как брови Тедди тревожно сходятся на переносице, а мышца, сморщивающая брови, которую Гийом Дюшенн называл «мышцей боли», рассказывает мне свою собственную историю.

Я спрашиваю: «Дедушка выглядит по-другому, да?» – и вижу, как морщинки между его бровями разглаживаются.

Он вздыхает, потом кивает. Вздох позволяет расслабиться.

Все мы когда-нибудь сталкиваемся с ограничениями в движениях. В этот момент я начинаю лучше понимать философию Галена, ведь она применима к нам и сейчас. Невозможность двигаться так, как мы привыкли, по своей собственной воле, ставит перед нами экзистенциальный вопрос: «Кто же мы тогда такие?»

Вскоре после того звонка в комнату, где я читала, заглянул Феликс. «Я только что узнал про синдром запертого человека, – сказал он. – Это когда твой мозг еще работает, но ты не можешь двигаться, только моргать. Это звучит ужасно».

У Феликса рациональный склад ума, и его больше занимают научные и технические аспекты жизни, а не ее эмоциональная составляющая. И все же в его голосе звучит нотка замешательства.

«Что в этом случае было бы труднее всего?» – спрашиваю я мягко. «Проснуться? – отвечает он. – Ведь все, что мы делаем в жизни, – это движения».