Оказывается, и Чарльзу Дарвину было что сказать о прыжках. В своем труде «Выражение эмоций у человека и животных», опубликованном в 1872 г., он пишет: «Порыв радости или чувство живого удовольствия сопровождаются сильным стремлением к различным бесцельным движениям и к издаванию различных звуков. Мы видим это на примере наших маленьких детей, когда они громко смеются, хлопают в ладоши и прыгают от радости; мы видим это в прыжках и лае собаки, когда она отправляется гулять со своим хозяином, и в скачках лошади, когда ее выпускают в открытое поле»[123].

Ощущение внутреннего благополучия побуждает нас двигаться. Радость может выражаться через движения мышц тела, однако Дарвин обратил внимание на то, что обратное тоже верно. Само тело может быть источником радости. Он писал, что дети и щенки резвятся, потому что «после долгого отдыха или неподвижности само по себе мышечное усилие доставляет удовольствие». Радость возникает при возбуждении мозга и тела и их взаимодействии между собой. Именно так Дарвин представлял себе этот диалог между мозгом и телом более 150 лет назад[124].

Дачер Келтнер, профессор психологии в Калифорнийском университете в Беркли[125], возглавляющий лабораторию социальных взаимодействий, и директор-учредитель Научного центра повышения благополучия (Greater Good Science Center), утверждает, что «тело – это мощный инструмент для коммуникации». Он занимается изучением биологических и эволюционных истоков эмоций, а кроме того, является известным специалистом в области исследования счастья.

«Определенные эмоции тесно связаны с телом, – рассказывает он мне. – Например, радость часто выражается прыжками. Или любовь, которая связана с такими движениями всего тела, как объятия. Эмоции связаны с действиями, а также с намерением и подготовкой к действию».

Я никогда раньше не задумывалась о том, что чувства направляют действия, но, попытавшись однажды представить это, вижу такую связь постоянно. Голландский социальный психолог Батья Мескита сказала, что эмоции можно рассматривать как «отношения, разыгрывающиеся между людьми»[126], а не просто как внутренние психические состояния. Эмоции требуют проявления, они выражаются внешне, что может приводить к определенным событиям. Кроме того, по словам философа Никхиля Кришнана, автора журнальной статьи про исследования Мескиты, «многие слова для описания эмоций относятся к состоянию тела – мы можем быть подавленными, с искаженным от гнева лицом, влюбленными по уши, потрясенными или можем повесить нос»[127]. Мышцы отражают наш внутренний мир сильнее, чем можно себе представить.

Исторически сложилось так, что при изучении эмоций больше внимания уделялось лицу, а не другим частям тела. Вы улыбаетесь? Хмуритесь? Стискиваете зубы в оскале? И действительно, работа самого Дарвина по изучению эмоций была вдохновлена трудами пионера в этой области – французского невролога Гийома Дюшенна Булонского, который при изучении мимической мускулатуры лица использовал клиническую фотографию и электрическую стимуляцию. Он считал, что мышцы говорят на языке чувств, и его монография 1862 г. стала первой работой, посвященной исследованию физиологии эмоций. Если вы улыбаетесь, то, скорее всего, у вас активна большая скуловая мышца, которую Дюшенн называл «мускул радости». Его обширные научные изыскания, охватывающие множество тем, от описания различных видов мышц и до разработки инструмента для биопсии мышц, оказали существенное влияние на такие разные области, как неврология, изучение мышечных болезней, пластическая хирургия, медицинская фотография и современное искусство[128].

Как свидетельствуют более современные работы, эмоции можно распознать даже при нехватке информации, только по движению тел. Исследования показали, что прыжки и вообще ритмичные движения часто связаны с состоянием счастья[129]. Наблюдения только за прыжками, без информации о выражении лица или контексте, даже когда человек не собирается передавать какую-либо эмоцию, достаточно, чтобы идентифицировать эмоцию как счастье. У ученых есть немало оснований полагать, что существует некий базовый механизм, позволяющий определять эмоции по движению тела и действиям, причем это отмечается в разных культурах и исследованиях.

То есть, когда мы наблюдаем, как Дэн О’Коннор прыгает в озеро Мичиган, мы распознаем в его действиях радость. Это движение передает определенное послание. В самые мрачные дни пандемии ему нужно было это послание отправить, а многим из нас, в свою очередь, нужно было его получить.

В дарвиновском мире сигналов прыжки имеют сильный и яркий смысл. «Дарвин отлично описывает прыжки, – объясняет мне Дачер, – например, почему мы танцуем от радости и почему эти радостные танцы непременно включают в себя прыжки. А танцы – это эмоции, выраженные через культуру».

Неудивительно, что то же самое можно сказать и про спорт, Дачер упоминает свою любимую игру – баскетбол. «Это ярчайший пример: в баскетболе совершается множество прыжков ради развлечения, – говорит он. – В него играют дети и взрослые. Радость – это когда вы оставляете свои мирские заботы в стороне и чувствуете себя свободным. Это похоже на прыжок. Вы отрываетесь от земли и парите в воздухе».

И тут я вспоминаю бейсбол. Потому что почти в каждом матче чемпионата Мировой серии есть момент, который я нахожу чрезвычайно привлекательным: взрослые люди, позабыв про грозный вид и плевки с безразличным видом на скамейке запасных, внезапно выбегают на поле только для того, чтобы искренне и упоенно прыгать от радости. Мне кажется, что это самый замечательный момент в игре. Парни бросаются друг другу в объятия, прыгают друг на друга, скачут вверх-вниз, словно на пружине, неспособные удержать радостное возбуждение внутри себя, которое обязательно должно вырваться наружу. Такие коллективные прыжки – настоящий праздник. Или же «коллективная игра пузырьков в шампанском», как называет это Дачер[130].

Давайте немного отвлечемся и поговорим о китах. Когда речь заходит о выдающихся проявлениях физических возможностей, сложно превзойти самое большое животное на планете, при прыжке выталкивающее из воды свое тело весом 50 т. Киты часто передвигаются группой и прыгают вместе, почти как единый организм. Ученые, изучающие физику китовых прыжков, описывают их как «классический пример поведения, демонстрирующего пределы физиологических возможностей мышечных волокон»[131]. Для этого требуется огромное количество энергии, и, вероятно, это самый мощный рывок в живой природе.

Для того чтобы совершить прыжок, киту необходимо сначала разогнаться до большой скорости, а затем сократить мышцы хвостового стебля, соединяющие хвостовой плавник (две лопасти на конце тела) со спинным плавником. Можно рассматривать мышцы хвостового стебля как китовый эквивалент больших ягодичных мышц, которые используются человеком для прыжков. И это, пожалуй, самая сильная мышца в животном царстве.

Из лодки (или даже с доски для серфинга) я с огромным удовольствием наблюдала, как киты выпрыгивают из воды, но при этом очень сложно понять, что происходит с их телом под водой. Чтобы получить представление о тех усилиях, которые кит предпринимает под водой перед прыжком, я просмотрела записи с камеры, установленной на спине выпрыгивающего из воды горбатого кита весом почти 50 т[132]. Это сопоставимо с весом самолета Gulfstream[133].

Если бы вы когда-нибудь решились прокатиться на спине кита, то, судя по полученным видеозаписям, вас ожидало бы следующее зрелище. Сначала кит качает головой вверх-вниз, начиная разгон. Затем, после нескольких таких взмахов, камера начинает трястись по мере того, как кит набирает скорость. Зеленые воды расступаются, и вы видите солнечный диск, когда кит вырывается из моря, устремляясь в синее небо. Перед тем как рухнуть в воду, кит выпускает фонтан пара из дыхала. Все действие занимает около 20 секунд, и от него захватывает дух.

Пятидесятитонный кит только на один прыжок из воды тратит энергии примерно столько же, сколько требуется мне, чтобы пробежать марафонскую дистанцию. А киты прыгают часто. Зачем они это делают? На этот счет есть несколько гипотез. Исследования позволяют предположить, что это необходимо для того, чтобы сообщить о своем местоположении, активности или продемонстрировать физическую форму, но это также может быть просто игрой[134]. Кроме того, считается, что благодаря частым прыжкам детеныши китов повышают уровень миоглобина – железосодержащего белка, с которым связывается кислород в мышцах, что позволяет им лучше нырять.

Поскольку подобные прыжки требуют очень много энергии, тот факт, что матери с детенышами часто занимаются этим бок о бок вдали от кормовых участков, указывает на то, что такое поведение должно играть особенно важную роль для китят. Конечно, невозможно проникнуть в сознание кита, но почти в каждой научной статье, которую я читала, отмечается, что молодым китам, похоже, очень нравится это поведение. Я снова вспоминаю слова Дарвина о том, что собаки резвятся, лошади скачут, киты выскакивают из воды, люди прыгают – и все это потому, что «само по себе мышечное усилие доставляет удовольствие».

Развивая эту жизнеутверждающую мысль, хочу упомянуть любимый отрывок из ставшей классической книги Энни Диллард «Пилигрим у Тинкер-Крик», в которой она описывает прогулку вокруг пруда, где «бурлит жизнь»[135]. Она заметила большую лягушку ярко-изумрудного цвета, «как будто с плаката», которая никак не решалась прыгнуть. Тогда, пишет Диллард, «я взмахнула рукой и топнула, чтобы напугать ее, лягушка внезапно прыгнула, и я прыгнула, а затем и все в пруду тоже прыгнули, а я все смеялась и смеялась».

Мой отец всегда довольно экономно расходовал энергию, прыгая через скакалку. Сквозь дверь, соединяющую наш дом с гаражом, я слышала только ровное жужжание кожаного шнура: вупувупувупувупувуп. Шнур вращался так быстро, что казалось, будто отец был окутан размытым силовым полем, которое он создавал, сжимая деревянные рукоятки.

Ощущение волшебства отчасти возникало из-за того, что отец на первый взгляд не прилагал никаких усилий. Он легко прыгал, поочередно меняя ноги, дыхание его было спокойным и размеренным, даже когда он делал два оборота шнура за один прыжок. Обычно в этот момент его лицо озаряла широкая и такая знакомая улыбка.

Мой отец не любил прыгать со скакалкой в компании других людей. Он занимался прыжками в одиночестве, для него это было чем-то сродни медитации. Он упражнялся в гараже целый час или около того. Шнур его скакалки отбивал четкий ритм по полу, словно метроном. Эхом отзывались падающие капли пота, которые в конце концов собирались в лужицу у его ног.

Я прыгала через скакалку из ткани в красную и белую полоску. Она не крутилась так быстро, но и не жалила так сильно, когда ударяла по голым ногам. И хотя я изо всех сил старалась подражать легким шагам отца, часто мне казалось, что мои ноги переступают с трудом: вверх и вниз, вверх и вниз. С раздражающей настойчивостью в этот процесс вмешивалась гравитация. И когда я научилась прыгать со сменой ног, это стало для меня настоящим прорывом, открыв путь к скорости, новому ритму, возможности парить, подобно колибри.

Произошедшие тогда перемены заставили меня задуматься. И вот я начинаю снова прыгать. Сначала осторожно, по пять минут за раз, 750 прыжков, столько дней, сколько мне нужно, чтобы вспомнить, как это делается. Я меняю темп, перебираю ногами, пробую что-то новое. Я играю со скакалкой. Прыгая, я прислушиваюсь к свисту шнура. Иногда закрываю глаза. Сначала я считаю сама, потом счет идет уже помимо сознания, обнуляясь каждый раз, когда я дохожу до очередной сотни. Важно не количество прыжков, а все то, что происходит в этом цикле: ритм, который я контролирую, приятный стук шнура по деревянным половицам: тикатикатика; я словно отключаюсь и нахожусь в этом состоянии столько времени, сколько хочу.

Мне нравится идея Дарвина об использовании тела как способа обретения радости и непринужденности. Движение, порожденное мышцами, – это язык, присущий телу. То, как мы используем этот язык для общения с другими, уже само по себе имеет значение. Я ищу других любителей прыгать, потому что хочу рядом с ними почувствовать, насколько прыжки важны для их жизни.

Танцовщица и хореограф Эбони Инграм росла в чикагском районе Саут-Сайд. Старшая сестра вместе с кузиной обучили Эбони и ее младшую сестру прыгать через двойную голландскую скакалку. Они все дни проводили на улице и часами прыгали через прорезиненную бельевую веревку, по очереди крутя ее и придумывая песенки и стишки. Как объясняет Эбони: «Для нас, темнокожих девочек, это было частью нашей жизни – так мы общались друг с другом». К ним подходили незнакомые люди, просили научить или дать попробовать попрыгать. Прыжки через двойную скакалку были в первую очередь формой общения между людьми.

Чуть больше десяти лет назад Эбони переехала в Вашингтон, чтобы поступить в Университет Говарда. Она вспоминает тот день в парке Малкольма Икса, когда она только приехала в город. «Мы с сестрой и друзьями решили попрыгать в этом парке, и люди вылезали из машин, чтобы поиграть с нами». Ее выбор глагола «поиграть» в отношении прыжков через двойную голландскую скакалку вовсе не случаен.

«В этом есть нечто экстатическое, – говорит Эбони. Ее лицо оживлено, а руки выразительно поглаживают коротко стриженные курчавые волосы. – Если у вас получается, вы ощущаете возбуждение и радость в груди». По сути, прыжки через двойную скакалку – это игра, но благодаря музыкальности и стилю они превращаются в форму высокого искусства со своей уникальной хореографией. А сложные прыжки, повороты, шаги и акробатические приемы, выполняемые в точном ритме между двумя крутящимися веревками, требуют основательной спортивной подготовки. Самые быстрые прыжки через двойную голландскую скакалку совершаются со средней скоростью почти 200 прыжков в минуту[136].

Несколько лет назад Эбони была тренером по прыжкам через двойную скакалку для постановки спектакля «Она – настоящее сокровище» по пьесе Джошуа Уайлдера, мировая премьера которого состоялась в Центре исполнительских искусств им. Джона Ф. Кеннеди. Это история о четырех девочках-подростках, которые готовятся к соревнованию по двойным голландским прыжкам. Прыжки через двойную скакалку стали соревновательным видом спорта в 1970-е гг., в наши дни существует много профессиональных команд, которые им занимаются. Начиная с 1992 г. ежегодно проходят международные соревнования по этой дисциплине в театре «Аполло» в Нью-Йорке, на которые собираются команды из разных стран – от Франции до Японии[137]. И хотя сейчас прыжки через двойную скакалку вышли на мировой уровень, они берут начало в городских кварталах – от Гарлема и Северной Филадельфии до чикагского Саут-Сайда. Именно там этот вид спорта превратился в то, чем он является сегодня.

«У профессиональных команд есть свой стандарт, определенный порядок действий, – рассказывает Эбони. – Но я все делаю иначе, потому что речь идет об уличном развлечении. Вот это и есть прыжки через двойную скакалку. Сама скакалка тоже действующее лицо. Она живая».

Этномузыковед Кира Гонт описывает прыжки через двойную скакалку как устную и кинетическую традицию[138]. Обучение языку таких прыжков: как правильно держать скакалку, как осваивать трюки, чувствовать свое тело, доверять интуиции – все это придает уверенность в себе. «Веревка знает, что, стоит вам замешкаться, она сразу ударит по лицу, – говорит Эбони. – И это хороший жизненный урок для вас – надо просто решиться».

Здесь очень важна совместная работа. Есть правила и определенный порядок: те, кто крутит скакалки, подстраивают ритм и частоту под тех, кто прыгает. Есть и определенная иерархия: если вы младше остальных, вы будете крутить веревку для других, прежде чем получите возможность прыгать.

«Но если кто-то игнорирует вас, то настрой игры меняется, люди начинают переглядываться. Это упражнение на умение ладить друг с другом», – объясняет Эбони.

Итак, я вместе с Эбони в Вашингтоне прохожу посвящение в прыжки через двойную скакалку. На деревьях колышется яркая листва, послеполуденный свет разливается теплым сиянием. В общественном центре организации Martha’s Table, расположенном на вершине холма в современном здании со стеклянными стенами и садом, тренер Робин Эбб и ее сестра Карлайл Принс, она же Си Си, уговаривают меня присоединится к игре. В их опытных руках две бело-синие бисерные скакалки отбивают ровный ритм: тиктиктик. Я смотрю и слушаю, покачиваясь на носках.

Эбони громко подбадривает нас с трибуны. Мы пришли сюда сегодня, чтобы учиться у лучших. Жизнерадостная 68-летняя основательница DC Retro Jumpers Джой Джонс, смеясь, записывает происходящее на камеру своего телефона. За последние 20 лет благодаря программе Джой тысячи людей со всего округа Колумбия учились прыгать через двойную скакалку в школах, на общественных мероприятиях и фестивалях.

Я люблю упражняться со скакалкой, но никогда еще не прыгала через двойную. Два крутящихся шнура устрашают, как и толпа зрителей и все удлиняющаяся очередь. И вот я, взрослая женщина, снова ощущаю себя ребенком. Момент, когда вы заскакиваете – самый пугающий, – я, неподвижная точка в мире вращающихся веревок, готовлюсь впрыгнуть в это облако.

Тренер Робин нарисовала мелом на полу сердечко, чтобы новички знали, куда им надо прыгнуть. Она дает мне подсказку: «Раз, два, три, давай!»

Я делаю глубокий вдох, целюсь в сердечко и проскакиваю под ее вращающейся рукой.

«Вышла цапля погулять и лягушек посчитать», – стишки Си Си веселят меня, но в то же время задают ритм и позволяют мне на нем сосредоточиться.

Стоящий за моей спиной тренер Робин предлагает разные варианты движения ног. «Прыжок! Скрести ноги! Поворот и прыжок! Поворот и прыжок! Давай, давай, давай, давай, давай!»

Ритм ускоряется, как и мое сердце и ноги. Я прыгаю, и улыбка на моем лице становится все шире, а зеленая юбка взлетает все выше. Зрители подбадривают меня криками, по мере того как скакалка набирает скорость, звуки становятся все громче. Наконец, когда я задеваю шнур, толпа аплодирует и одобрительно гудит.

Теперь эту радость предстоит пережить малышке с косичками по имени Элли, которая приходит сюда каждую неделю с мамой и бабушкой; мальчику Джейлену из начальной школы, который поражает зрителей тем, что успевает упасть и отжаться между прыжками; группе неожиданно стеснительных подростков, которые пришли на внеклассные занятия и теперь подзадоривали друг друга подойти и попробовать. Даже родителей и воспитателей захватывает волнующее возбуждение, царящее возле вращающейся скакалки. Никто перед ней не может устоять, и в этом вся прелесть этого занятия.

Большая часть детства Джой прошла в районе Мичиган-парка в Вашингтоне, в сообществе темнокожих детей из среднего класса. Она говорит: «Мы, девочки, дни напролет прыгали через скакалку». Но к 2004 г., когда Джой, уже будучи взрослой, вместе с восемью единомышленниками запустила программу DC Retro Jumpers[139], она сама не прыгала уже несколько десятков лет. По ее словам, удовольствие и восторг от того, что она снова вернулась к прыжкам во взрослом возрасте, ощущались как «шампанское и конфетти».

«Ты ловишь кайф, и тебя охватывает ощущение праздника, – объясняет Джой. – Мне никогда не нравились спортзалы, в них чувствуешь себя как будто на работе. Упражнения с двойной скакалкой больше похожи на игру».

Мы смотрим, как тренер Робин и Си Си терпеливо работают с людьми, выстроившимися в очередь. «Робин нравится заниматься с детьми, а мне проще со взрослыми, – рассказывает Джой, пока мы наблюдаем, как трехлетняя Элли с волнением уговаривает маму попрыгать через скакалку в первый раз. – Взрослые уже отвыкли играть. Мне нравится смотреть, как они меняются. Сначала они наблюдают за нами с расстояния, я замечаю выражение их лиц, когда они подходят ближе. Они смущаются, даже когда встают в очередь. Они говорят обычно: "Я слишком стар, или стара, для этого. Это было так давно". Так проявляется их защитный механизм. Но затем они смотрят на нас, – тут Джой не выдерживает и смеется от души, – и понимают, что этот аргумент не сработает! Взрослых нужно уговаривать и приободрять, особенно если они волнуются. Но в тот момент, когда они начинают прыгать, их охватывает радость. Физическая активность, возможность наблюдать, как люди загораются изнутри благодаря эндорфинам, видеть, как они осознают, что делают что-то новое, радость на их лицах, – Джой кивает и поднимает палец вверх. – Вот что меня заводит!»

Игра – это то, что доставляет вам истинное удовольствие, когда вы чувствуете себя как дома в своем теле. И почему вы должны лишать себя этого только потому, что повзрослели? По мере того как день клонится к вечеру, мне становится ясно, что приглашение попрыгать через скакалку на самом деле – это приглашение разделить веселье (раз, два, три, давай!), отражение глубоко укоренившейся в этой культуре духовной щедрости.

«Все, на что способно человечество, – перемещать вещи, и единственный исполнитель этой работы – мышцы, которые делают это и при произнесении шепотом слогов, и при вырубке леса», – сказал биолог Чарльз Шеррингтон во время лекции в Оксфордском университете в 1924 г.[140] Опорно-двигательная система управляет более 600 мышцами, и координация этих мышц в основном происходит без нашего сознательного контроля. Некоторые движения у нас врожденные, другие мы выучиваем, тренируясь. Мы не замечаем большую часть работы этой системы до тех пор, пока что-то не нарушится вследствие травмы или болезни.

Хотя Эбони пригласила меня на занятия по прыжкам через свою любимую двойную голландскую скакалку, сама она уже давно этим не занимается. В 2021 г. у нее диагностировали лейкемию и в августе того же года сделали пересадку стволовых клеток. Тело Эбони во взрослом возрасте в значительной степени сформировалось благодаря игре с двойной скакалкой в детстве. Но после нескольких месяцев пребывания в больнице она стала медленнее ходить и совсем не могла бегать. Ей было сложно представить, что надо сделать, чтобы выйти из этого состояния и вновь обрести способность прыгать.

Однако сегодня этот день настал. «Я снова чувствую свои мышцы», – говорит она.

Тренер Робин и Си Си начинают раскручивать сине-белые скакалки. Эбони со стильной полосатой шапочкой на голове встает справа от плеча Робин, все ее тело уже пританцовывает – оно знает, что надо делать. Она просит крутить скакалки чуть-чуть быстрее. Я вижу, насколько она сосредоточена и полна живости, по тому, как она готовится к прыжкам и щелкает пальцами в такт. Наконец она быстро и яростно отталкивается обеими ногами и влетает в пространство между крутящимися веревками.

По словам Эбони, когда сталкиваешься лицом к лицу со смертью, «появляется острая необходимость вернуться обратно к работе, к скакалке». После лучевой и химиотерапии прыгать уже не так легко. Но Эбони намерена достичь большего, чем когда-либо. «Мне до сих пор необходимо прыгать», – говорит она.

Мне до сих пор необходимо прыгать. Я запомню эту фразу.

Тела, привыкшие к постоянному движению, не всегда могут оставаться активными, особенно если их сразила болезнь или травма. Но если повезет, прыжки помогут сохранять ежедневный ритм, будут напоминать о течении времени. О том, каково это – быть живым на Земле и что значит ее покинуть.

Знаменитый фотограф Филипп Халсман установил своеобразный рекорд, сделав 101 обложку для журнала Life[141]. За долгую карьеру портретного фотографа он обнаружил, что очень просто заставить людей показать свою истинную натуру – надо попросить их подпрыгнуть.

«В прыжке, при внезапной вспышке энергии, человек преодолевает гравитацию, – писал Халсман. – Он не может одновременно управлять мышцами и конечностей, и лица, контролируя его выражение»[142]. При таком интенсивном движении всего тела все искусственное отпадает и «проявляется ваше истинное "я"».

В 1952 г., после неудачной фотосессии семьи Форд в честь предстоящего пятидесятилетия автомобильной компании, Халсмана в последнюю минуту озарила идея – снять главу семейства Элеонору Клэй Форд в прыжке (для этого она скинула туфли на высоком каблуке). После этого Халсман стал регулярно просить своих клиентов попрыгать перед камерой во время фотосессий.

Любовь Халсмана к прыжкам зародилась еще в его детстве в Латвии. Он был отличным прыгуном, мастерски выполнял сальто назад на пляже, а также легко и непринужденно прыгал рядом со своими моделями, чтобы им было проще выполнять необычную просьбу фотографа. Он просил прыгать не только спортсменов, но и самых разных известных людей, в том числе Ричарда Никсона, Джона Стейнбека, герцога и герцогиню Виндзорских, Мэрилин Монро, Лину Хорн и Сальвадора Дали. Для создания необычного образа Дали Халсману потребовалось 26 дублей, в каждом из которых одновременно подбрасывали трех кошек и ведро воды.

В «Книге прыжков Филиппа Халсмана» (Philippe Halsman’s Jump Book), впервые опубликованной в 1959 г., собрано около 200 фотографий, на которых прыгают известные люди. И то, что никто не возражал, означает, что это не просто движение – оно явно связано с удовольствием.

«Я понял, что люди в глубине души хотели прыгать, и для них это было забавой», – писал Халсман[143]. Фотограф считал, что тело в прыжке ярче всего показывает характер человека. Он даже придумал шуточное названия для своего собственного варианта теста Роршаха – прыжкология.

«Прыгающих людей можно разделить на две категории, – утверждал Халсман. – Те, кто пытается прыгнуть как можно выше, и те, кому это не важно»[144].

Далее Халсман описывает свои наблюдения в главе «Интерпретация прыжков»[145], сделав таким образом шутливую отсылку к Фрейду. Человек не использует руки во время прыжка? Значит, он не любит общаться с другими людьми или не умеет это делать. Человек вытягивает руку в указующем жесте? Это признак честолюбия. Человек прыгает, раскинув руки для сохранения равновесия? Скорее всего, в жизни он робок или боязлив. Мужчина прыгает с расставленными ногами? Этот парень пытается казаться сильным и важным. Женщина прыгает с расставленными ногами? Это признак страстности натуры, независимости и бунтарства.

Самым пожилым «прыгуном» Халсмана был уважаемый судья Лернед Хэнд, который в свои 87 лет задумчиво пробормотал, готовясь к прыжку: «В конце концов, возможно, это неплохой способ уйти»[146].

Позже Халсман, глядя на фотографию прыгающего судьи, размышлял о своем собственном старении с гораздо меньшей тревогой и бо́льшим воодушевлением. Он писал: «Я надеюсь, что для судьи, как и для меня, это доказывает, что секрет вечной молодости в состоянии духа»[147].

В нашей гостиной на столе, за которым я люблю писать, стоит цифровая фоторамка. За те несколько недель, что я работала над книгой, грезила наяву, пялилась в пространство, в том числе непосредственно на эту фоторамку, где сменялись фотографии, я поняла, что мы – прыгающая семья. На фотографиях мои дети взлетали в воздух на детских площадках и трамплинах для прыжков в воду. Замедленная съемка показывала, как они пытаются оторваться от земли, сосредоточенно хмуря брови, а их пухлые щечки подпрыгивают при приземлении. Мы с мужем взмывали высоко на батуте и безудержно смеялись на вечеринке в честь дня рождения друга. Мы ловили фрисби в прыжке, взлетали над стартовой тумбой в бассейне, поднимались в воздух на доске для серфинга. Я, как и Халсман, вижу на этих фотографиях личность, вижу неприкрытую смесь осторожности и ликования. Эти фотографии обнажают наше подсознательное «я».

Одна подруга рассказывала мне, что в детстве прыжки на батуте действовали на нее расслабляюще. Ритмические движения успокаивали ее гиперактивный ум и возвращали телу утраченную гармонию. Врач-гериатр объяснила мне, что с возрастом активность, связанная с гравитацией, становится критически важна для сохранения плотности костной ткани, силы мышц и поддержания равновесия. Как у китов есть врожденная предрасположенность к выпрыгиванию из воды, так, видимо, для нас в прыжках есть что-то необходимое для поддержания нашего организма в движении в течение долгих лет жизни.

Теория Халсмана о прыжках – отчасти психологическая, отчасти биомеханическая – это анализ характера на основе того, что показывают мышцы. Меня восхитила мысль о том, что характер в какой-то степени проявляется в наших движениях, что мы узнаем друг друга по целостному образу, складывающемуся из небольших наклонов, поворотов и жестов, которые формируют наш облик. Я склоняюсь к тому, чтобы считать это неким двигательным гештальтом – присущим только нам паттерном движений.